Костер в ночи
вернуться

Петровых Мария Сергеевна
Шрифт:

Провинившийся

Что было делать! Он бедствием стал, лаял так страшно, что я и решил, хоть не сразу: сунул в машину его, завез в дальний квартал, выпустил там и прибавил газу. Было мне тяжко, но я уже говорил: лаял он так, что терпеть не хватало сил. А через неделю в дверь что-то скребется упрямо, что-то скулит и колотит хвостом второпях, что-то на грудь мне кидается прямо, что-то лижет меня со слезами в глазах. Заросший и грязный, промокший, несчастный, и какой-то весь драный, и со свежею раной… Трется о ноги мои, жмется ко мне, голос его понимаю вполне. Он молит: — Хозяин, хозяин бесценный, моя вина несомненна, но прости, заклинаю! Что случилось — не знаю! Припадаю к ногам твоим, плача, я отыскался, я цел! Честное слово собачье — я убежать не хотел! Оттеснило меня народом иль в глаза мне попала пыль — потерял я за поворотом твой автомобиль! У, как было ужасно! У, как было опасно! Я не раз подбегал к одному магазину, но твой запах пропал, сбитый вонью бензина! Знать, ругал ты собаку И жалел ты о ней, но и я ведь, однако, рыскал эти семь дней, думал — дальше иль ближе?.. Так прости же, впусти же! Не исчезну я снова, пропадать не посмею и даю тебе слово лаять вдвое сильнее! — Заходи, — отвечаю, — но сержусь на тебя я, ты не будешь отныне разъезжать на машине!

С хорватскосербского

Мирослав Крлежа (1893–1981)

Виноградная лоза

Лоза винограда растет некрасиво, ползет она ввысь узловато и криво. На лозах, проросших из грязи, из глины, росистые грозди сияют невинно, а корни, покрытые грязной коростой, взбираются в гору усилием роста. Лоза вырастает неспешно и немо в слепом и прекрасном желании неба, в желанье подняться, чтоб грозди сверкали вином золотистым в прозрачном бокале.

1937

Письмо

Письмо словно бабочка: дрожью крыла едва прикоснувшись, исчезнет в полете, оставив дыханье пленительной плоти, и липы в цвету, и шелков, и тепла. Осыплется с пальцев дрожание строк пыльцою цветочной, и в это мгновенье слова из письма улетят, как виденье. И вянет письмо, как поблекший цветок.

Наши воспоминания

Как в толще дерева, воспоминанья кругами ширятся в теснинах плоти. Как воду из колодца, достаете виденья эти, спящие в тумане. Но сердце глубину колодца чует. Там прошлое живет, не убывая. Воспоминанья, как вода живая, виденьем затонувшим нас врачуют. Уют забытых комнат в нас таится, спят города, и мрак живет ненастный и опочивших дорогие лица. Во тьме сияет круг колодца ясный. Видения на зов печали властной взмывают, как встревоженная птица.

С сербскохорватского

Стеван Раичкович (р. 1923)

За униженье наших рук пустых…

За униженье наших рук пустых, Что к свету тянутся и ждать не в силах, Дай нам слова прозрачней смол густых, Слова, что кровью заструятся в жилах. И это слово страшное найди, В глубинах плоти спящее безвестно, — О нем напоминает гул в груди, Как звон непролитой слезы небесной. Найди слова, имеющие плоть И сердце беззаветное, живое Для всех, кому тоски не побороть, Для всех, кто смолк с поникшей головою. Найди слова прямее тополей. Пустые руки наши пожалей.

Спящие

Тихо иди — ночью улице спится. Не разбуди этой сказочной глуби. Кто ж виноват, Если в груди твоей прячется птица? Только притронься рукою — Слышишь, стучит, словно дятел в дуплистом дубе. Улица спит, погруженная в зыбкую дымку. Люди во сне — как растения под водою. Кто ж виноват, Если тайком натянул ты струну-невидимку Для одного небывалого звука, Чтобы в сердца он проник силою молодою? Тихо пройди — ночью улице спится. Не разбуди и во мраке исчезни. Кто ж виноват, Если в груди твоей прячется птица? Может быть, спящие бродят неслышно В том же краю, где твоя рождается песня.

С литовского

Саломея Нерис (1904–1945)

Эгле, королева ужей

Эгле дает слово
На песках безмолвных Шорох сонных вод. Три сестрички в волнах Водят хоровод. Как легки и зыбки В море облака! Вьются, словно рыбки, Дочки рыбака, «Гляньте-ка, сестрицы, Догорел закат. Девы-водяницы Воду закружат! За косы ундины Увлекут на дно. В глубине пучины Страшно и темно!» Старшая, бледнея, Вышла из воды, И вторая с нею… Долго ль до беды! Лишь одна меньшая Н'a берег нейдет, Рыбка золотая Плещется-поет. «Эгле ждать не станем, Бросим здесь одну! Злой дракон дыханьем Всколыхнул волну!» Эгле выбегает В холодок ночной, Косы отжимает, Облита луной. Взяв рубашку, громко Вскрикнула она. Волки, что ль, в потемках? Чем поражена? Девушки-бедняжки Обнялись дрожа, У меньшой в рубашке Увидав ужа. Старшая с камнями На него, но змей С кроткими речами Обратился к ней: «Подобру уйду я, Но прошу, любя, Эгле молодую Замуж за себя. С Эгле нежной, милой Под венец пойдем. Нам судьба судила Вековать вдвоем». Сестрам стало жутко От таких речей. Видят, что не в шутку Сватается змей. Дали потемнели, Тишину храня, Лишь на волнах рдели Отблески огня. Сестры шепчут тихо: «Грех ли, что солжешь! Сгинет злое лихо, Замуж не пойдешь». Не волна мятется, Трепетно дыша, — Девушка клянется Стать женой ужа. Сестрам смех-забава: «Пара не плоха, И невеста, право, Стоит жениха! Выйди ж из рубашки Да пришли, зятек, В золотой упряжке Свадебный возок». Ускользнул безногий В свой морской простор. Слышен на дороге Звонкий смех сестер. Жить, как прежде, будет Эгле, не тужа. Кто ж ее принудит Выйти за ужа!
Похищена!
В дом вбежали братья — И вдевятером Змею шлют проклятья, Слыша свист и гром. Кликнули в тревоге Эгле и отца — Гости на пороге, Гости у крыльца! Вьются, словно плети, Блещут, как ножи, В воротах у клети Юркие ужи. Впряжены драконы В золотой возок… В доме слезы, стоны. А какой в них прок? Эгле в миг последний Вспомнила, дрожа, Что клялась намедни Стать женой ужа, — В шутку, по-пустому, Лишь бы обмануть… А теперь из дому Шагу не шагнуть! Старший змей спокойно Вполз, и у дверей Он спросил достойно: «Примете ль гостей? Прибыли недаром Из глубин морских, Во дворце янтарном Эгле ждет жених. Счастьем долгожданным Нам невеста-свет, О ее приданом Даже речи нет. И дала ведь слово, Королевич ждет. Мы отбыть готовы, Что ж она нейдет?» Эгле в клети рядом Скрылась не дыша, Слезы льются градом, Замерла душа. «Доченька-отрада, Горе позабудь. Может, и не надо Собираться в путь!» И отец украдкой Обещает ей Хитрою загадкой Обмануть ужей. Дочь надежно спрятав, Думает: «Пора Ненавистных сватов Сплавить со двора». Белую гусыню Посадил в возок: «Доченьку доныне Сам растил-берег!..» Светлая опушка, Темные леса… Встречь кричит кукушка: «Вот так чудеса! Даже и в помине Нет девицы тут, Белую гусыню Жениху везут! Просты вы, гляжу я! Верьте старику! Доченьку меньшую Скрыл от вас, ку-ку!» И возок с гусыней Покатил назад, Сватушек отныне Плутни не смутят! Вспять путем знакомым Кинулись ужи, Подкатили с громом… Ну, старик, дрожи! Эгле ждет защиты. Как же быть теперь? Старший змей сердито Барабанит в дверь: «Если к нам невеста Тут же не придет, Не сползти мне с места — Передушим скот! Новенькие сети В клочья разорвем. Ты, старик, в ответе Перед женихом! Всей деревне вашей Гибель суждена, Если, слово давши, Эгле неверна!» И рыбак со вздохом Говорит: «Ну что ж! Поезжайте с Богом, Вас не проведешь!» Белую овечку Посадил в возок. Снова от крылечка Тронулся в лесок. Светлая опушка, Темные леса… Вновь кричит кукушка: «Вот так чудеса! Эгле недалечко Скрыл от вас отец. Белая овечка Едет во дворец! Взяли вас обманом, Верьте старику! Лишь с одним приданым Едете, ку-ку!» В гневе и тревоге Покатили вспять. «Встречные — с дороги, Иль несдобровать! Что ж не держат слова Эгле и старик!..» Вот к воротам снова Прискакали вмиг. Гневный стук все чаще… Разнесли забор, И клубок шипящий Катится во двор. Ближе, ближе, ближе… Норовят в избу, И скользят по крыше, И ползут в трубу. Эгле со слезами Говорит родным: «Мне, поймите сами, Надо выйти к ним, Лютый гнев змеиный Вам терпеть за что ж? То моя судьбина, От нее ль уйдешь! Вы мне принесите Свадебный венец, Косы закрутите, — Волюшке конец. Ты ль меня не холил, Батюшка родной! Золотую долю Дал мне, молодой!» Плача, сестры с нею Вышли на крыльцо. Вкруг невесты змеи Заплелись в кольцо. Снова мчат драконы Золотой возок. Снова — тот зеленый Молодой лесок. Братья скачут следом, Люты не к добру. Братьям страх неведом, — Выручат сестру! Но застыли с горя, Как, блеснув разок, Скрылся в бездне моря Золотой возок. Вихри налетели, Света не видать. Братья в лодки сели, — Только где ж догнать!