— Не дайте ему уйти! — рявкнул кряжистый мужчина с густой черной бородой, стараясь перекричать шепот дождя. К выпавшему из телеги орку подскочили сразу трое конвоиров, но он и не думал бежать — мешала глубокая рана на бедре.

— А ну, троллиное дерьмо, поднимайся! — стражник грубо рванул его за волосы, заставляя встать. Разбойник неуклюже поднялся, его ноги, залитые грязью и кровью, заплетались и не слушались. Орка вновь швырнули в повозку к остальным заключенным — каджиту и трем эльфам.

— Бесовы твари, — процедил начальник конвоя, хмуро сплюнув сквозь зубы, — ох, как же давно топор палача по вам плачет… сегодня выпивка за мой счет, парни! Ведь доблестные воины Рифтена поймали разбойничью королеву!

Отряд радостно загомонил, стражники потрясали оружием. Каджит оскалился, тихо зашипев, темно-серая шерсть на загривке встала дыбом. Эльфы хранили высокомерное молчание. Раненый орк чуть слышно скулил, скорчившись на грязном полу телеги.

***

Бледно-золотое солнце, лукаво улыбаясь, выглядывало из-за облаков. Его сияющий лик, отражающийся в лужах на брусчатке, нещадно бил по глазам Деметры. Даже капюшон не спасал. Довакин низко опустила голову. Столь ясная погода — редкость в Скайриме, Север больше любит хмуриться и негодовать, чем вот так ликовать. Холодная лазурь небес, чистый воздух, еще хранящий запах дождя… и толпа горожан, собравшаяся перед дворцом ярла.

— Что там, что там? — шут возбужденно подпрыгивал на месте. — Что там, Цицерону отсюда не видно! Слышащая пойдет посмотреть? Или Слышащая услышит, о чем там говорят, и расскажет все Цицерону, а он расскажет Матушке? О, как же Цицерон скучает по Матушке… по любимой, ненаглядной Матушке, — мужчина тихо всхлипнул, с его тонких губ сорвался протяжный стон, полный невосполнимой тоски по Матери Ночи. Глаза бретонки грозно сверкнули серой сталью в прорезях маски.

— Надо было прикончить тебя, пока была такая возможность, — глухо бросила она, прибавляя шагу. Хранитель, пританцовывая, поспешил за ней. Слышащая часто жалеет, что сохранила жизнь Цицерону, часто говорит об этом, но Цицерон не обижается, он ведь знает, что Слышащая так шутит. Она любит шутки и песенки Цицерона, иначе почему не отпускает его от себя и не позволяет ему вернуться к дорогой, любимой Матушке? Бывший ассасин немного обогнал Довакин и принялся идти спиной, подпрыгивая на каждом шаге.

— Маленьких котят люблю, крысиным ядом их кормлю, — отвратительным фальцетом продекламировал он, хлопая в ладоши. Посыпались слабые, неуверенные смешки, под ноги шуту покатилась монетка. Деметра глухо зарычала, но маска, тесно обнимающая ее лицо и защищающая кожу от обжигающих солнечных лучей, впитала в себя сей яростный звук. Чокнутый паяц! Ей итак дурно, еще он тут пищит! Женщина не без удовольствия приложила ногой по по заднице шута, склонившегося за монеткой. Цицерон упал на землю лицом вниз, вызвав очередной приступ веселья у прохожих. Голова Хранителя ответила глухим стуком на поцелуй с булыжниками, коими вымощена дорога славного города Рифтена.

— Ой-ой-ой, больно, — шут поднял на Деметру глаза, обиженные и умоляющие, как у побитого щенка. — Зачем слышащая это сделала? Чем Цицерон провинился, ведь он так верно служит Слышащей и Матери… — мужчина резко замолчал. На долю мгновения Дроконорожденной показалось, что ее пинок оказался судьбоносным и Хранитель наконец пришел в себя, но, увы, следующая фраза паяца обратила в прах ее надежды. — Цицерон проголодался… Цицерон хочет пирог… или морковку… эй, Слышащая, куда ты?! — темный брат вскочил на ноги и кинулся вслед за Деметрой. — Подожди, не оставляй Цицерона одного!

***

— От имени ярла Рифтена, Лайлы Руки Закона, я приговариваю вас к смертной казни, — чуть хриплый голос Мавен Черный Вереск эхом разносился над притихшей толпой мещан. Женщина упивалась всеобщим вниманием, будто сладким вином. Пусть венец ярла носит другая, но реальная власть сосредоточена в ее руках, унизанных золотыми кольцами, но умеющими держать оружие. Мавен поправила свой тяжелый бархатный плащ, отороченный мехом снежного волка, ее надменные золотистые глаза скользнули по лицам разбойников, стоящих на коленях в окружении стражи, и остановились на одном из эльфов, босмерке. Золотисто-каштановые волосы слиплись и потемнели от пота и грязи, обычно белая прядь у виска, заплетенная в косичку, кажется грязно-серой, на остром скуластом лице потеки краски — жалкие остатки боевого раскраса, но темно-янтарные глаза по-прежнему живые и цепкие и с холодным, поистине северным спокойствием взирают на аристократку Рифтена.

— Тинтур Белое Крыло, — Черный Вереск произнесла имя разбойничьей королевы медленно, будто пробуя его на вкус. Стражник рывком поставил босмерку на ноги, — твоим преступлениям настал конец. Сегодня топор палача свершит правосудие, и многие буду отомщены, — в том числе и ее сын. Лицо Мавен потемнело при воспоминании о Сибби. Эта остроухая сука подвесила его за ноги на дереве, и ее головорезы тренировались на нем в стрельбе из лука. Использовали одного из Черных Вересков как живую мишень… сердце словно сдавило стальными тисками, к горлу Мавен подкатил колючий ком. Женщина поспешно сморгнула слезы. Нельзя плакать. Нельзя показывать свою боль, свою слабость. Это не достойно ярла. Пусть и будущего. Рано или поздно Лайла не сможет удержать трон. Губы Черный Вереск тронула сухая улыбка, — начинайте. Думаю, сегодня можно обойтись и без молитвы. Боги итак радуются вашей смерти.

***

Бриньольф тихо присвистнул, когда первый из заключенных опустил голову на плаху.

— Ты погляди, как Мавен-то лютует, — хмыкнул он с кривой улыбочкой. Сунув большие пальцы за пояс, мужчина повернулся к сутай-рат. Каджитка меланхолично чистила ногти кинжалом, ни чуть не интересуясь происходящим. Ветер ласково ерошил ее бежево-серую шерсть, играл массивными золотыми кольцами в острых ушах, на что украшения отвечали ему тихим звоном.

— Эй, детка, ты же так все зрелище пропустишь, — глухой стук, и голова эльфа, данмера, падает в корзину. В воздух взлетают испуганно-радостные крики, кое-где звучит смех. Тело заваливается на бок, бьется в агонии, ярко-алая кровь обильно орошает уже напоенную дождем землю.