Шрифт:
Вошел врач, тихо кивнул Всеволожскому, пора было уходить, Вера вроде бы заснула, глаза плотно закрыты, грудь едва заметно поднимается.
В коридоре Всеволожский вопросительно взглянул на врача.
Врач был молодой, не старше двадцати пяти, наверное, не очень давно окончил институт.
— Пока положение тяжелое, — сказал он, вздохнув.
Юношеские крепкие щеки лечащего врача травматологии ярко розовели, и весь он лучился таким неизбывным здоровьем, что Всеволожский невольно подумал о том, как же, наверное, больные завидуют этому здоровяку, а может быть, даже недолюбливают, ведь больные люди не могут любить здоровых, это в порядке вещей…
— У нее серьезные нарушения, — молодой голос врача явно нарушал печальную тишину больничного коридора, казался чересчур жизнерадостным, излишне звонким, хотя врач говорил о вещах далеко не веселых. — Боюсь, что ходить она уже не сможет…
Вернувшись в гостиницу, Всеволожский долго не ложился спать, ходил по тесному номеру, заложив руки за спину, даже курить начал, хотя последнюю свою сигарету выкурил лет пятнадцать тому назад.
Как быть с мамой, если с Верой случится что-то плохое? Сумеет ли она перенести неожиданное это горе, ведь у мамы больное сердце…
Потом он вспомнил про Ольгу, интересно, поехала ли она в Хосту или решила остаться? Скорей всего, уехала, он же сам сказал, чтобы ехала без него. Была не была, он решил позвонить в Москву.
Вышел в коридор, взял у дежурной талончик, заказал Москву. Разговор дали быстро, был уже второй час ночи по московскому времени, редко кто звонил в эту пору в другие города. Номер не ответил.
Он так и ожидал, в конце концов, больна его сестра, которую Ольге не пришлось знать и видеть. Если так вдуматься, он же сам предложил ей уехать в Хосту, не ждать его. И все-таки, все-таки…
Рано утром ему позвонил молодой врач — Вера скончалась ночью.
«Если хотите знать, это наиболее оптимальный выход для нее, — звонкий молодой голос врача словно бы колол в самое ухо, Всеволожский даже слегка отодвинул от себя трубку. — Представьте себе, каково бы ей было, ведь ноги у нее были окончательно атрофированы, к тому же задет спинной мозг…»
— Вас понял, — прервал его Всеволожский.
Через два дня, когда все формальности были закончены и Вера навеки обрела покой на местном кладбище Миасса, Всеволожский вылетел к матери в Свердловск. Всю дорогу одна и та же мысль не давала ему покоя: «Как сказать маме? Как она переживет это горе?»
Он давно уже не жил вместе с матерью, примерно лет тридцать. Однако раз в два-три года непременно навещал ее, привозил ей множество ненужных припасов, сладости, копченую колбасу, икру, все то, что мать, неприхотливая и умеренная в еде, никогда не ела.
Когда-то мать была высокой, статной, на широких, развернутых плечах гордо посаженная, прекрасной формы голова, вокруг головы коса венцом, брови соболиные, глаза небольшие, но лучистые, в темных, густых ресницах. Все считали ее красивой, одна она не соглашалась:
— Ну, какая я красивая, вот мама у меня была красавица, я вовсе не в нее…
Всеволожский года два уже не был у матери, а увидев ее, вдруг испугался: как же она изменилась за это время, вдруг стала маленькой, а ведь всегда отличалась высоким ростом, лицо в бесконечных морщинах, глаза потускнели, сузились…
— Наконец-то, — мать обняла его. — А я соскучилась по тебе…
Он обнял мать, с болью ощутив под рукой ее плечи, до того худые, что казалось, обнял пустые рукава, прижал к себе ее голову, так они стояли некоторое время, само собой, отличные друг от друга, но в то же время чем-то неуловимо схожие.
Мать жила в небольшой однокомнатной квартире на окраине города, совершенно одна, хорошо, что в доме, на другом этаже, жили давние ее друзья, муж с женой, которые частенько заходили к ней, и благодаря им мать не чувствовала себя одинокой, заброшенной.
— Как же я соскучилась по тебе! — повторила мать.
Слегка наклонив голову, она вглядывалась в него, то ли любуясь, то ли стараясь углядеть в нем что-то не виданное ею раньше.
— Ты мне на днях снился, — сказала мать. — Будто идем мы с тобой где-то в поле, кругом цветы растут, как сейчас помню, розовая и белая кашка и колокольчики, я рву колокольчики, а ты говоришь: «Неужели не жалко? Цветам ведь тоже больно…»
Она засмеялась. Чуть-чуть порозовели худые щеки, сощурились глаза, вдруг словно бы помолодела на миг и стала удивительно схожа с Верой, хотя никогда они не походили друг на друга.
Как сказать? Как найти верные слова? Что следует сказать в первую очередь?
Обеими руками, как бы умываясь, мать провела по лицу, и этот жест, с болью отозвавшись в его душе, снова напомнил Веру, Вера тоже так часто делала, а потом улыбалась, как бы заново освежившись…
— Сейчас тебя кормить буду, наверное, с дороги голодный? — спросила мать.