«Нет, он не лжет, не притворяется, — Светлана по-прежнему не сводила с него глаз. — Он не может лгать, обманывать, предавать и в то же время говорить такие добрые, словно бы от самого сердца идущие слова! Нет, так нельзя, и он никогда так не сумеет!»

И все-таки, все-таки она слышала. Слышала, от этого не уйти!

Она встала, подошла к окну. Уже пала вечерняя роса на траву, медленно, неизбежно увядающую в преддверии близкой осени. Резные листья дуба, растущего неподалеку от окна, четко рисовались на глубокой, все более зримо темнеющей синеве, Светланина ровесница-елочка тянула к небу негустые ветви…

Светлана обернулась, кинула взгляд на мать, в неизбежно надвигающихся сумерках лицо Ады казалось словно бы выточенным тонким инструментом, подчеркивающим тени под глазами, страдальческую складку губ, впалые щеки.

Светлане подумалось: когда-нибудь, неведомо когда, но так будет, ей вспомнится эта тихая, постепенно темнеющая комната, лицо матери, утонувшее в сумеречном свете, лившемся из окна, отец, молча, печально глядевший на мать…

Она спросила отца тихо:

— Может быть, вызовем «скорую»?

— Подождем еще немного, — так же тихо ответил он.

Снова спросил:

— Как тебе, Адочка, не полегчало?

Ада ничего не ответила. Возможно, задремала ненадолго?

— Я остаюсь, — сказала Светлана. — Надеюсь, ты тоже останешься…

Голос ее звучал скорее утвердительно.

Он ответил не сразу, казалось, решая про себя что-то, неизвестное Светлане, потом сказал:

— Я тоже.

Светлана тихо присела на край дивана, на котором лежала Ада.

Отец стал медленно, методично расхаживать по комнате, заложив руки за спину, опустив голову. Она молча следила за ним взглядом. Он ни разу не взглянул на нее, ходил от окна к двери и обратно. О чем он думал в эти минуты?..

СЕГОДНЯ, ЗАВТРА И ВЧЕРА

Рябина росла на балконе, прямо из пола, покрытого пестрой кафельной плиткой, ветки были тоненькие, хилые, однако листья на ветках зеленели по весне, а к осени появились среди медленно желтеющей зелени мелкие красные ягодки. И, какие бы крепкие морозы ни стояли, рябина не вымерзала, уже с марта начиная наливаться пухлыми почками.

Балкон примыкал к маленькой комнате, в которой поселилась медсестра городской клинической больницы Клавдия Сергеевна Кравцова.

Всю жизнь прожила она в деревянном особнячке на Шаболовке, окруженном палисадником, в котором цвели золотые шары, ноготки и ромашки, а по краям ветхой изгороди лепилась медленно высыхающая бузина.

Комнаты в особнячке были тесные, но уютные, в каждой комнате печка-голландка, изразцы на печках старинные, затейливо разрисованные безвестными мастерами, дымоходы, несмотря на давность лет, были исправны, печки нагревались быстро, никогда не дымили, давая ровное тепло.

Когда особнячок сломали, спустя полтора года на его месте выросла безликая каменная коробка с рифлеными подъездами и плоской крышей, жильцов расселили кого куда; Клавдию Сергеевну предупредили в жилуправлении: «На отдельную квартиру не рассчитывайте, одиноких обычно подселяют к кому-нибудь…»

«Что ж, — сказала Клавдия Сергеевна, не умевшая ни просить, ни требовать. — Буду жить там, куда подселите…»

Непривычные для уха инспектора жилуправления слова эти, должно быть, растопили его сердце, и он постарался, дал ей ордер на комнату в двухкомнатной квартире в Измайлове. Во второй комнате жил молодой строитель какого-то монтажного управления, редко бывавший дома, потому что жил у жены, где-то в центре. Таким образом, Клавдия Сергеевна оказалась как бы единственной хозяйкой всей этой чистенькой, ухоженной квартиры.

С той поры прошло немногим более трех лет. Клавдия Сергеевна успела привыкнуть к новому району, к своей комнате, к балкону с неизвестно откуда взявшейся рябиной, к виду из окна на дальний Измайловский лес с угадываемыми в нем стежками-дорожками, к синичкам и воробьям, аккуратно прилетавшим из леса на ее балкон каждое утро. Прошлая жизнь в особнячке на Шаболовке казалась подчас далекой-далекой, словно жила не в России, не в Москве, а где-то совсем на другом конце земли, чуть ли не на другой планете.

Правда, только к одному никак не могла привыкнуть, как ни старалась: к темным своим окнам.

Когда-то, тому уже много лет, возвращаясь откуда-нибудь вечером домой, она первым делом глядела на свои окна, всегда освещенные, и этот свет в темноте обычно согревал и радовал, словно бы звал к себе.

…С годами душа Клавдии Сергеевны не зачерствела, не обросла мхом равнодушия, как это случалось у иных сестер и врачей, напротив, она непритворно жалела больных людей, сменявших друг друга в больничных палатах. Жалела и сочувствовала им и страдала, если видела, что ничем помочь невозможно.