Срочно эвакуировав на улицу матросов, командир отпустил служащих. Офицерам же он приказал: «Явиться после обеда в рабочей форме одежды, дабы всё это стройбатовское производство обратно сосклёбывать».

После обеда все собрались у лаборатории в неположенной рабочей форме, то бишь в спортивных костюмах, только Витёк пришёл одетый правильно, как того требует Устав. Его форма казалась даже чище, чем была с утра, а стрелки на брюках ещё дышали свежим паром от утюга. Но на командира, почему-то, уставные взаимоотношения впечатляющего эффекта не произвели:

— Я же сказал в рабочей форме одежды! — вспылил он при всех, как будто ему снега тогда было мало.

— А я не нанимался сюда побелку со стен отслаивать, — спокойно парировал мой товарищ. — Я приехал служить, а не маляром-штукатуром работать, — твёрдо стоял он на регламентированных Царством отношениях.

Командир побагровел, но, вспомнив недалёкое прошлое, пробурчал:

— Через пять минут офицеры в моём кабинете.

Через пять минут в кабинете. Командир начинает долдонить односложную речь, что, типа, беспредел, докатились, приказы выполнять никто не хочет. Все молчат, упёршись глазами в пол. Витек же, как самый смелый в коллективе, открыто возражает, мол, офицеры в части постоянно занимаются никому не нужной ерундой: переписыванием конспектов из одной тетради в другую, проведением мифических занятий по специальности и прочей белибердой. Его монолог занял пятьдесят семь с половиной секунд.

В контратаке командир не нашёл чего противопоставить и отрезал просто: «Я выйду, а кто отказывается выполнять приказ — пишите рапорт». И вышел. Громко хлопнув и без того непрочной дверью.

Витёк обратил свой светлый взор к офицерам: «Ну, чё, мужики. Кто со мной? Если сейчас все, как один, запротестуем, будем служить нормально до самой пенсии». Но офицеры оказались, как браконьеры: «Ой, да нас всего лишат, да мы не можем». Сосунки, одно слово. И тоже вышли, ничем не хлопнув.

Остался Юрьич в гордом одиночестве. Не дожидаясь небесной манны, он строчит рукописный рапорт, типа:

«Отказываюсь выполнить приказ о сдирании со стен шпаклёвки, которая непрофессионально была нанесена матросами срочной службы, присланными командиром такой-то части в качестве расплаты за выявленные санитарные замечания».

Дабы всё сталось по Закону, Витёк зашёл в строевую часть, зарегистрировал рапорт под входящим номером «69» и, как и было приказано, к командиру. Командир внимательно прочитал рапорт, нестриженными ногтями почесал седеющую макушку и говорит:

— А зачем про стройбатовских матросов-то писать?

— Ну, как же, сами просили, — удивляется Витёк. — Я чётко расслышал: «Пишите рапорт».

Произошла небольшая задержка. Тишина повисла в воздухе. Абсолютно неожиданно командир расплакался, словно дитя. Без слёз, правда, но расплакался:

— Ну, не надо про матросов. Может, ты перепишешь рапорт и под этим же номером зарегистрируешь? Зачем так-то, давай жить дружно…

Дальнейший ход их беседы выявил, что Витёк готов был поработать с лизолом, только не односторонним приказным порядком, а нормальным: попросили по-человечески — сделал.

Командир всё понял, заверил, что больше так себя вести не будет и, напоследок, вежливо попросил Юрьича, смягчив голос настолько, насколько это было возможно: «Помоги завтра сошкрябать остатки побелки». Вежливость принесла свои плоды, и товарищ мой согласился.

После его ухода командир, воодушевлённый полученной мировой, собрал оставшихся в части офицеров и, улыбаясь во всё горло, стал хвастать напропалую: «Всё, я нашёл подход к Виктору Юрьевичу. Теперь будет, как шёлковый, у меня по струнке ходить, слова поперёк не скажет». Он победно закурил сигарету, развалившись в кресле, словно барин. «Теперь, что ни попрошу, — всё мне исполнит», — закончил он монолог перед обалдевшими от такого поворота офицерами: «Абсолютно всё». Как и положено, информация эта дошла до моего товарища в течение ближайших световых суток.

На следующее утро, не успев прийти на службу, командир, нашедший подход, просит вежливо Юрьича: «Сделай мне, пожалуйста, в кабинете ремонт и дверь поменяй». Не слабо, да? Последний же, зная всю подноготную, так же культурно отказывается от такого затейного мероприятия и исчезает в дивном посёлке Вихляево, у другого нашего товарища, с которым они отмечают рождение ребёнка оного. Уехал, так и оставив командира в не отремонтированном кабинете, наедине с раздолбанной дверью.

Там, в Вихляево, за новоиспечённого отца мои друзья выпили тогда немало, но за командиром им было всё равно не угнаться, поскольку тот уже ровно как неделю отмечал какие-то, известные только ему, праздники, которые, глядя на него, существовали ежесуточно.

Когда уже все отдохнули и расслабились, Витёк вернулся в наш родимый Мухосраньск. Командир, однако, несмотря на запойный синдром, не забыл старых обид и вызвал к себе на ковёр нашего товарища и объявил ему строгач (строгий выговор). Поскольку сам командир невероятно сильно устал от весёлых праздников, то он попросил Юрьича (только военный так может, внимание) сделать приказ о наказании на себя самостоятельно. Витек сказал: «Есть» и молодцевато козырнув правой рукой, направился исполнять отданные указания.