— На этом самом месте стоял Рифаа, когда до него донесся голос Габалауи.

Арафа, оглядываясь вокруг, отозвался:

— Так утверждают поэты, но я узнаю, как все было на самом деле.

— А там, — Ханаш указал рукой в сторону пустыни, — он разговаривал с Габалем, а посланный им слуга с Касемом.

— Да, — с видимым неудовольствием согласился Арафа.

— А еще там был убит Рифаа, обесчещена и избита наша мать, а дед наш и пальцем не пошевелил!

Ханаш опустил на землю корзину, в которой были лопаты, и братья начали делать подкоп под стену, кидая землю в корзину. Они работали долго и старательно, причем Ханаш проявлял не меньше усердия, чем Арафа. Трудно было понять, двигает ли им страх, или он тоже загорелся идеей брата. Наконец, когда из ямы стала видна лишь макушка Арафы, он сказал:

— Хватит на сегодня.

Опершись ладонями о край ямы, Арафа выбрался на поверхность земли и велел Ханашу прикрыть яму досками и набросать сверху земли, чтобы никто ни о чем не догадался.

Домой они возвращались чуть ли не бегом, стараясь успеть до рассвета. Арафа думал о завтрашнем дне, удивительном дне, когда он войдет в таинственный Большой дом. А вдруг он и действительно найдет там Габалауи, даже сумеет поговорить с ним?! Тогда он расспросит его и о прошлом, и о настоящем, о десяти заповедях и о тайне его книги. Мечты Арафы были сродни тем, что сбываются лишь в клубах дыма, поднимающегося от кальяна.

Аватыф так и не уснула, дожидаясь мужа. Она встретила его полным упрека взглядом и словами:

— Ты словно вернулся из могилы! Прикрывая веселой улыбкой тревогу, Арафа обнял жену.

— Как ты прелестна! — воскликнул он и поспешил растянуться рядом с ней на постели. Отодвигаясь от него, Аватыф ворчливо сказала:

— Если бы я для тебя что–то значила, ты считался бы с моим мнением.

— Ты переменишь мнение, когда увидишь, что произойдет завтра, — отшутился он.

— В моей жизни на одну удачу приходится тысяча неудач.

Неожиданно предрассветную тишину нарушил громкий крик, а за ним плач. Аватыф нахмурилась.

— Это недобрый знак! Арафа пренебрежительно пожал плечами.

— Не упрекай меня ни в чем, Аватыф. Ведь, когда я вернулся на улицу, у меня было только одно желание — отомстить за свою мать. А когда жертвой футуввы стал и твой отец, я решил отомстить всем футуввам. Но любовь к тебе превратила чувство мести в желание сделать всех людей счастливыми, а для этого надо уничтожить футувв. Я стремлюсь попасть в дом деда лишь затем, чтобы узнать секрет его силы.

Аватыф не отводила от мужа широко открытых глаз, и он ясно читал в них любовь и страх потерять его, как потеряла она отца. Он улыбнулся ей ободряюще. А с улицы все громче доносились крики и плач.

100.

Ханаш пожал Арафе руку, и тот исчез в глубине вырытого ими подкопа. Проход был такой узкий, что Арафе пришлось пробираться ползком. Песок набивался в рот и в ноздри. Он полз долго, пока не выбрался наружу с другого конца, в саду Большого дома.

Ему сразу ударил в голову удивительный аромат, в котором смешались запахи роз, жасмина и хенны, омытых росой. От этого аромата Арафа почувствовал себя пьяным и чуть было не забыл об осторожности. Ведь он находился в саду, от тоски по которому умер Адхам. Сам сад был невидим во мраке ночи, который не могли рассеять сияющие в небе звезды. Кругом царила тишина, и лишь время от времени слышался шелест листьев, колеблемых ветерком. Арафа заметил, что земля в саду влажная, и решил, что, войдя в дом, снимет обувь, чтобы не оставлять следов на полу. Интересно, где спят бавваб, садовник и другие слуги? Он опустился на четвереньки и передвигался с величайшей осторожностью, стараясь не производить ни малейшего шума. Большой дом возвышался перед ним в темноте, подобно гигантскому призраку.

Пока Арафа преодолевал расстояние от стены до дома, он испытывал такой страх, какого не знал никогда в жизни, хотя и привык бродить по ночам в пустыне и спать среди развалин. Наконец рука его нащупала первую ступеньку лестницы, которая, если верить рассказам поэтов, вела в саламлик. На эту лестницу вытолкнул Габалауи Идриса, навсегда изгоняя его из дома. Жестокая кара постигла сына, посмевшего не подчиниться воле отца. Как же покарает Габалауи того, кто осмелится проникнуть в его дом, чтобы завладеть тайной могущества хозяина?! Но нет, никому и в голову не придет, что вор может забраться в дом, неприкосновенность которого вот уже многие годы оберегается самим именем владельца.

Держась рукой за перила, Арафа поднялся по ступенькам до порога саламлика. Тут он разулся и, взяв сандалии под мышки, пополз к двери, которая, как ему было известно из преданий, ведет в покои Габалауи. Вдруг он услышал кашель. Кашель доносился из сада. Арафа замер на месте. К саламлику приближалась какая–то тень. Сердце юноши забилось так громко что, казалось, стук его слышен во всех концах сада. Арафа затаил дыхание. Тень приближалась. Вот она уже поднимается по ступенькам. А вдруг это сам Габалауи?! И он застанет Арафу на месте преступления так же, как в свое время застал Адхама, и почти в тот же час? Тень наконец поднялась и остановилась на пороге саламлика, на расстоянии вытянутой руки от того места, где затаился Арафа. Однако она направилась в другую сторону саламлика и улеглась на что–то, похожее на кровать.

Арафа немного успокоился, но от пережитого страха чувствовал себя обессиленным. Скорее всего, этой тенью был слуга, выходивший в сад по нужде и вернувшийся в свою постель. Вот раздался его храп. Мало–помалу смелость вернулась к Арафе. Он поднял вверх руку, пытаясь нащупать дверную ручку, нашел ее, осторожно повернул, тихонько толкнул дверь и переполз в другую комнату. Притворив за собой дверь, он оказался в кромешной тьме. Протянул руку, нащупал первую ступеньку еще одной лестницы и стал бесшумно подниматься по ней, пока не очутился на балконе, освещенном висящим на стене фонарем. Правый край этого длинного балкона заворачивал за угол дома, а левый тянулся вдоль его фасада. Посередине была дверь, ведущая в покои Габалауи. Здесь, за этим поворотом, пряталась когда–то Умейма, а Адхам стоял там, где находится сейчас он, Арафа. И цель у них одна и та же.