— Ты смеешься, а мне больно!

— Тебе? Мне казалось, что больно твоей жене.

— Оставь меня в покое! — вскричал Адхам, не сдержавшись.

Но Идрис невозмутимо поинтересовался:

— Ты хочешь стать отцом, ничего за это не заплатив? Ты мудрец. Я хочу предложить тебе работу, которая позволит тебе сделать счастливыми своих детей. Ведь тот, при чьем появлении на свет мы присутствуем, первый, но не последний. Гордость наша будет удовлетворена лишь в том случае, если мы оставим после себя целую кучу потомков. Ты согласен?

— Уже рассвело. Шел бы ты спать.

Крики становились все громче и следовали один за другим непрерывно. Адхам наконец не вытерпел и пошел к хижине. Когда он был уже у порога, Умейма испустила глубокий вздох, прозвучавший, словно последний звук печальной песни. Просунув голову в дверь, Адхам спросил:

— Как там у вас?

Голос повитухи велел ему обождать. Сердце Адхама заколотилось от радостного предчувствия, ибо в голосе повитухи он уловил ноту торжества. И тут же она появилась в дверях и возвестила:

— Господь послал тебе двух сыновей!

— Близнецы?!

— Да поможет тебе Бог взрастить обоих!

Адхам услышал за спиной громкий смех Идриса и его противный голос:

— Ого, Идрис стал отцом дочери и дядей двух племянников.

На этот раз он действительно зашагал к своей хижине, распевая: «Где счастье, где удача, скажи мне, время…» А повитуха продолжала:

— Мать желает дать им имена Кадри и Хумам. Кадри и Хумам, Кадри и Хумам, — повторял Адхам вне себя от радости.

13.

Утирая лицо полой галабеи, Кадри сказал:

— Давай сядем, поедим.

Глядя на солнце, склоняющееся к западу, Хумам ответил:

— Давай, уже давно пора.

Они уселись на песок у подножия горы Мукаттам. Хумам развязал узел красного полосатого платка, достал хлеб, таамийю [10] и лук, и они приступили к еде. Время от времени они поглядывали на своих овец, бродивших вокруг или лежавших на песке, пережевывая жвачку. Братья не отличались один от другого ни чертами лица, ни ростом. Но взгляд охотника, светившийся в глазах Кадри, придавал его облику резкость, отличавшую его от брата. Жуя лепешку, Кадри проговорил:

— Если бы весь этот кусок пустыни был наш, мы могли бы спокойно пасти овец и коз.

Хумам ответил с улыбкой:

— Но сюда приходят пастухи из аль-Атуфа, из Кафр аз-Загари и из Хусейнии. Мы можем подружиться с ними, и они не будут чинить нам вреда.

Кадри расхохотался так, что вместе со смехом изо рта его полетели крошки.

— Для тех, кто ищет их дружбы, у этих пастухов один ответ — тумаки.

— Но…

— Никаких «но», сын моего отца. Я знаю лишь один способ — хватай его за полу и бей по лбу так, чтобы он валился с ног.

— Поэтому у нас врагов не счесть.

— А зачем тебе их считать?

Хумам заметил козленка, отошедшего в сторону от стада, и засвистел. Животное остановилось, прислушалось и послушно повернуло назад. Хумам выбрал длинную стрелку лука, посолил и отправил в рот. С наслаждением жуя, он сказал:

— Поэтому мы всегда одни, не с кем поговорить.

— Зачем тебе говорить, если ты без умолку поешь?

— Но мне кажется, что и тебя одиночество иногда тяготит.

— Меня всегда что–нибудь тяготит.

Братья замолчали. Вдалеке показалась группа пастухов, возвращавшихся с Мукаттама в аль-Атуф. Пастухи пели. Один запевал, а остальные подтягивали. Хумам сказал:

— Этот участок пустыни — продолжение нашей улицы. А если бы мы пошли на север или на юг, то, наверное, совсем не вернулись бы.

Кадри звонко рассмеялся:

— И на севере, и на юге мы встретим людей, которые захотят меня убить, но ни один из них не посмеет задеть меня.

— Никто не может отрицать, что ты смел. Но не забывай, мы живем благодаря имени нашего деда и грозной славе нашего дяди, хотя мы с ним и враждуем.

Кадри поднял брови, не соглашаясь, но спорить не стал. Он устремил взгляд на Большой дом, возвышающийся вдали, как огромный туманный призрак, и задумчиво проговорил:

— Этот дом! Я не видел другого подобного. Стоит одиноко в пустыне, вблизи от кварталов, жители которых славятся неуживчивостью и буйным нравом. Хозяин его, конечно, человек необыкновенный — наш дед, ни разу не видевший своих внуков, хотя они живут от него в двух шагах.

Хумам тоже перевел взгляд на Большой дом.

— Отец наш говорит о деде не иначе как с почтением и благоговением, — заметил он.