Океан времени
вернуться

Оцуп Николай Авдеевич
Шрифт:

3. Двадцатый год

Собака воет о кобыле, Которая упала в снег. Дождался мрака человек, Конину тайно поделили. Мелькнул один под фонарем, На саночки — и в ночь бегом. Пришли другие, посмелее: «А ну-ка, не спеша рубнем, Да ты по брюху, не по шее!» Похрустывали позвонки. Трепля горячие куски, Визжали до утра собаки, Им милицейские свистки И пули вторили во мраке.

4. Мираж

Теряя над собой права, Во власти музыки и лести (Три очень медленных и два Коротких, и застынь на месте), Она по кругу проплыла Без напряженья, без улыбки, За ней следили зеркала, И эта публика, и скрипки. А шелк скрывал и рисовал И тело легкое, и ногу, И разгорался понемногу Лица рассеянный овал. Такой тебя я полюбил. Сквозь звуки танго прохрипела Судьба, одна из тех сивилл, Которым грозная капелла Сикстинская дала приют. Ты помнишь ли Последний суд? Земли значенье роковое В сиянии таких картин Запечатлели только двое. Аид восстановил один И вышел дивными кругами К любви, владеющей звездами. И так нарисовал второй Последний час земного лона, Что валкую ладью Харона Мы ощутили под собой. *** Как зимний воздух весела, Среди дневной неразберихи, Мой друг, устраивай дела У шляпницы и у портнихи. А ночью непонятный страх Напомнит иногда о тайнах, И ты расплачешься в мирах Звездоочитых и бескрайных. И потревоженный супруг Воды нальет и спросит: «Что ты?» И, тяжелея от дремоты. Утихнешь ты. Усни, мой друг. *** Фонарь горит. Куда мы едем? Не то козлом, не то медведем Стоит короткая сосна, В тяжелый снег облачена. Над желто-синими снегами И над санями небеса Летят холодными кругами Чудовищного колеса. То шапку теплую заденет Огромной спицей, и нырнет Душа, но путь ее изменит Саней пологий поворот, То лошадь очень крупной рысью Несется на гору, и ты Смеешься мне из темноты И муфту поднимаешь лисью. И все тобой озарено, Когда с серебряного склона Мерцает наконец окно На силуэте пансиона. *** Любовь. Не надо о любви Писать умильными стихами, Своими бледными руками Ты сердце темное сдави И думай так, о чем-нибудь, И дай в Глаза твои взглянуть. О, губы на холодной шее, На длинных пальцах, на груди. Ты все бледнее и нежнее. «Я засыпаю. Уходи». А по утрам скользили лыжи С крутого склона. Теплый шарф По ветру бился шерстью рыжей, И, ветку на лету сорвав, Взлетая на трамплин покатый, Внизу я видел: провожатый Тебя старательно ведет, И от усердия и ветра Чуть-чуть приоткрывая рот, Ты слушаешь советы метра. *** Песок рассыпан на крылечке, Чтоб сапожок высокий твой Не поскользнулся. Ты у печки, И в каждой капле снеговой, Которая блестит, стекая По свитеру, по волосам, — Слиянье чувств и панорам, Миниатюра подвижная: То уменьшенное окно И кружка, менее облатки, То, как платочек, кимоно, То печка и на ней перчатки Малюсенькие, сколько пар? Их заволакивает пар. И те же капли заключают Любви растаявшие дни, И сердце грустное они В разлуке близкой уличают. *** Казалось, что любви другой Я в этой жизни не узнаю, Казалось — ангел за тобой. Я был наивен, не скрываю. Любовь исчезла. Отчего? Мираж. Что может быть невинней — Блеснул, обжег и нет его. Я обманулся. Я — в пустыне.

5. Италия

Флоренция, кривым путем Доныне Арно день за днем Бежит и дивно зеленеет, Нежней лилейных лепестков На Аппенинах вечереет, А утро легче вечеров. Но как душа бросает тело, Так небывалое — от крыш, От гор, от улиц отлетело, Ты не живешь, а так — лежишь, Мечтая о себе самой, Не о теперешней, о той. Пускай звенит струя фонтана Над дальним сумраком церквей — Здесь я не выйду из тумана, Из дыма бедствий и страстей. *** Глаза сурово опустив, Все чаще я хожу в молчанье Меж кипарисов и олив Благоухающей Кампаньи. Нет, невозможно без Тебя, Невыносимо, невозможно! Я камнем сделаюсь, скорбя. Нет, в этой жизни, злой и сложной, Ни смысла, ни просвета нет. Ничтожен опыт этих лет! Ничтожна страсть моя былая! Все, все ничтожно, все как пыль — И Рим, и русские пожары, И мириады звездных миль — Мир новый, будущий и старый, Как пыль, ничтожны без Тебя. Услышь меня, я жду Тебя! Под этим небом, слишком чистым, Я вспоминаю, чуть живой, Как царскосельским гимназистом Я смутно видел над собой — Свет фонаря и Свет вселенной, Теперь я вижу хаос пенный, Я слышу голос над кормой: «И ты, Эней, о сколько бед! Уже слабеешь ты, не зная, Что будет Рим». Но где же Свет? Когда столица водяная Фонтаны спутала с дождем И, перепонки разминая, Доволен зонтик — водоем, Теряя связь привычных линий, На миг, по замыслу Бернини, Связует воду, небеса И каменные чудеса. Струя волнуется и плещет, Тритоны голые трубят, Трезубец над водой подъят, И Рим ликует и трепещет. Но дождь кончается, и вот Выходит мир из океана, И голос каждого фонтана Опять по-своему поет. Как плач ребенка отдаленный, Как дребезжание стекла, Как еле слышный плеск весла — Струя на площади Навоны. Но грозен Тревии каскад, И тонущих глухие стоны В дрожащем воздухе звучат. *** Полнеба в куполах и звездах, На прошлое мое с холмов Необычайный льется воздух, Мир сотрясая до основ. Ночной лазурью еле-еле По стенам вспыхивают щели. Не так ли и во мне самом Сейчас какой-то свет счастливый Скользит блуждающим лучом. О, Смысла первые прорывы! Душа раскрыта — небосклон Спускается на Капитолий, — От темной и случайной доли Я, кажется, освобожден. Летит земля, необозрима, Чудовищна и так мала, А сердце в самом сердце Рима Стучит. Не скрипнула пила; Блеснув годичными слоями, Не рухнул жизни крепкий ствол, Но то явилось пред глазами, К чему я, заблуждаясь, шел.

6. Встреча

Это не волны ли реют, не стаи ль Чаек из самых последних глубин: «Слушай, Израиль, Бог Наш, Бог Един!» В каком-то еще небывалом величье, Дыханьем своим пригнетая века, Глядит на живое: звериное, птичье, И даже малейшего знает жука. Но главное дело Свое выделяя Из всех, миллионы мильонов людей От века до века, от края до края С какою целью, не нашей, Своей. Как волны, как самые мелкие ряби, Подъемлет, толкает, друг к другу гнетет И гневом карает свой нежный, свой рабий, Священной печалью богатый народ… От края до края, от века до века Среди миллионов таких же, как я, Я вижу сегодня почти человека, Устную совесть всего бытия. Вся жизнь, изнывающая без ответа, Все твари несчетные, все до одной, Молили о Нем, и пришел Он из Света, Из Отчего лона, из жизни иной. Сначала неузнанный, ныне забвенный — Ты смертью не умер еще, не погас: В ненастье, и холод, и сумрак вселенной Безмолвный и бледный Ты входишь сейчас. Как прежнему счастью, еще дорогому, Мы верим Тебе и не верим, прости! И все же, не правда ли, к Отчему дому Ты даже таким помогаешь идти. Миражи и проблески — только предтечи Того, что сегодня случилось со мной: С Тобой на земле неожиданной встречи В суровой и нищей ночи мировой.

Берлин — Рим

ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ [4]

1918–1923

Глаза удава

Вы не видали глаз удава — Огонь, порыв и чистота. У них зеленая отрава И поперечная черта. В них зов ножей, в них тяга ада, И раз один взглянув туда, Вы очарованного взгляда Не оторвете никогда. Они соперников не знают. В них замирающий порок. Вам иглы тонкие пронзают Открытый в ужасе зрачок. Канатов крепче эти нити, Безумья глубже это дно, Но ближе, ближе загляните — Вернуться вам не суждено. Я сталь. Души закрыта дверца, Но проклинаю день и час, Когда удав в глаза и сердце Вопьет уколы острых глаз.

4

Сборник «Жизнь и смерть» (в 2 т.), изданный в 1961 г. в Париже вдовой поэта Д. А. Оцуп, включает стихотворения 1918–1958 гг. Этот поэтический двухтомник был подготовлен к печати самим Оцупом еще при жизни. С. 138–139. Моей Элоа. Элоа — героиня одноименной поэмы Альфреда де Виньи, ангел-женщина, увлеченная Сатаной в адскую бездну. Дельфина Гей — возлюбленная Альфреда де Виньи.

«Помнишь, родная, как встретились мы…». А на экране… — Речь идет о Диане Александровне Карэн, киноактрисе, ставшей впоследствии женой поэта. Перечисление некоторых из ее ролей в кино см. в «Дневнике в стихах». Под Именем Дженни Лесли выведена в отчасти автобиографическом романе Оцупа «Беатриче в аду» (1939).

Шахматы

Истинное в мире Дорого и свято: Шестьдесят четыре Маленьких квадрата. Выстроены гномы, Короли и туры. Издавна знакомы Тонкие фигуры. Деревянным детям Мысли и забавы Мы места разметим На квадратах славы. Пусть один другого С маленькой арены Снимет, но толково — В танце перемены. Радостно и чудно Видеть воплощенье Мысли обоюдной В жизни и движенье.

Сны

Откуда наши сны? Всю ночь в покое, Не покидая ложа своего, Лежит и дышит тело чуть живое, Но кто-то с кем-то где-то за него Встречается, и говорит, и муки Испытывает, и тоску, и страх, И навзничь, запрокидывая руки, Летит с обрыва, чтобы спящий — ах! Очнулся… Не затем ли и рассветы, Скрывая наспех истину от нас, Вновь расставляют в комнате предметы, Чтоб им спросонок удивлялся глаз, Пока за ними разбирают тени Страну (иль декорацию) видений?

«На снегу у костра за мостом…»

На снегу у костра за мостом — Силуэт часового с ружьем. Как ужасно, что пропуск ночной Я у южного моря забыл… И мелькала волна за волной, И по снегу солдат подходил. Я проснулся от запаха роз Без России… Я проснулся от крика и слез Над волнами чужой и свободной стихии.

«Труженик, воин, святой…»

Труженик, воин, святой И — человек молодой. Вышел из отчего дом — Подвиг, молитва и труд… Но почему-то истома, Тоже и песни, и блуд… И через столько-то лет: Нищий, мыслитель, поэт.