Somnium breve
вернуться

Маковский Сергей Константинович
Шрифт:

ВОСЬМИСТИШИЯ

«Принять, как схимы чин, удел печали…»

Принять, как схимы чин, удел печали, сует земных преодолеть гордыню — смиренью научась, увидеть неба дали, от ближнего уйти в свою пустыню. От звука к слову и от слова к звуку, от мысли тайной к тайне воплощенья — отдать всего себя за сладостную муку, за горькую отраду озаренья.

«Зарницами иных миров…»

Зарницами иных миров сквозящие люблю мерцания и звуки смутные, как зов потустороннего молчания. И пусть на дне души темно недосягаемо-желанное — мне слово смертное дано, чтобы сказалось несказанное.

«Слова, слова… Но ни одно…»

Слова, слова… Но ни одно излиться сердцу не поможет, признаний, звуков — так полно, что ничего сказать не может. И душно, как перед грозой, но вдохновенье все безмолвней — томит и жжет звенящей мглой: из этой мглы ни слез, ни молний.

«В пылу наития не думай…»

В пылу наития не думай, что краток озаренный миг: порой дается долгой думой нечеловеческий язык. Ищи, — смиренно и сурово свой тихий подвиг возлюбя, найди решающее слово, единственное для тебя.

«Все слезы к старости да сны воспоминанья…»

Все слезы к старости да сны воспоминанья, душа утихшая — как озера вода в предсумеречный час, когда свое мерцанье отдаст ей нехотя вечерняя звезда. Померк усталый день, а все — воды зеркальной не гаснет глубина: в лазури озерной, покинув небеса, клубится остров дальний и озаряется последней тишиной.

«Не о своей судьбе немилой…»

Не о своей судьбе немилой, не о себе моя печаль, но плачу я о всем, что было, всего, что не вернется, жаль, и этой грусти первородной не умолкает темный зов, звучит, как благовест подводный из потонувших городов…

«Не мысль — предчувствие, прозренье…»

Не мысль — предчувствие, прозренье земля и мир и жизнь моя — как сон небес, как привиденье неузнанного бытия. Преображающим рассветом сияет полдень надо мной, и нет границы между светом, бессмертием и тишиной.

«Любовь, балуя напоследок…»

Любовь, балуя напоследок, опять наведалась ко мне. Вкус любви все так же едок, нет воды в ее вине. Причастье страстное все то же и так же чаша глубока, — счастье на тоску похоже, счастьем кажется тоска.

«Только небо узрят очи…»

Только небо узрят очи, только день забрезжит твой, уж витают тени ночи над поникшей головой. Вещий Гамаюн проплачет, и конец, конец судьбе… А подумать — только начат путь, назначенный тебе.

«Когда проходит жизнь, когда прошла…»

Когда проходит жизнь, когда прошла, и цели нет и нет возврата, — как старый сыч, из своего дупла жди сумеречного заката. Очами дневными нельзя постичь, во мраке зорче видят очи. Напрасно дня угасшего не клич — дождись всеозаренья ночи.

ПРИЗРАКИ

«Бессонной тишины немые звуки…»

Бессонной тишины немые звуки зовут в страну оплаканных теней, и мертвые протягивают руки из ночи невозвратных дней. О, сколько их, за сумрачным Коцитом навек покинутых! Издалека о прожитом, о прошлом, о забытом бормочет горькая река. И сердце жалостью безмерной сжато и вечность о прощении молю за то, что мало я любил когда-то, что мертвых я сильней люблю.

Лик («Что говоришь, таинственный? О чем…»)

Иннокентию Анненскому.

Что говоришь, таинственный? О чем пророчишь ледяным молчаньем? И светишься каким лучом, каким обетованьем? Куда от нас восхитился твой дух, смежив тебе земные веки? Иль, как свеча, сгорел, потух, исчез совсем, вовеки? Внимает ли, прощенный, небесам, дивясь цветам лугов надзвездных? Или возмездья ужас — там, в неосиянных безднах?