Да, я полностью отдаю себе отчет в том, что это трусливая, жалкая позиция. Я читал «Алхимика» и согласен с автором: люди могут лишь надеяться достичь гармонии с предначертанной судьбой. Тем не менее мой страх вполне обоснован. Задумайтесь, неужели кому-нибудь из нас на роду написано разъезжать по городу, уцепившись за поручни мусоровоза, и подбирать отходы за другими людьми? Или свежевать трупы убитых? Герою «Алхимика», может, и хорошо работалось во времена сплошного земледелия, когда жизнь была проще и разделение труда заключалось в выборе между охотой на диких кабанов и выращиванием льна. Все изменили Форд и промышленная революция, которые привнесли в корпоративный труд понятие автоматизации. Согласитесь, Алхимик просто не выжил бы в современном мире.

— Не понимаю, для чего тебе класть на это жизнь, год за годом заниматься работой, высасывающей из тебя все силы…

Новый поток густого дыма. Отец достиг возраста, в котором его родители умерли от рака: бабушка — от опухоли мозга, дед — с изъеденным полипами кишечником. Это делает папу особо чувствительным к быстротечности жизни.

— Да все правильно… Стоя здесь с тобой, я полностью согласен с твоими доводами. Но начинается рабочая неделя, на меня сваливается лавина дел, и я забываю себя и начинаю мыслить как банковский аналитик. Банк, словно зловещий водоворот, всасывает барахтающегося, пока не утянет на самое дно и не сделает частью себя.

Послышалось бряканье серег — тетка Пенелопа выглянула из дверей дома.

— Обед подан. Сегодня у нас шведский стол, так что идите и сами себе накладывайте.

Я положил на тарелку морковного пюре, когда дядя Том, незаметно зайдя с тыла, ущипнул меня за левую ягодицу.

— Так, значит, девяносто часов в неделю, а?

Я успел ударить его по руке и избежал нового щипка.

— Ага.

— Но тебе, наверное, платят большие бабки?

— Шестьдесят чистыми.

— Как это?

— Ну, в конце каждого года мы получаем бонус. Наверное, дадут еще пятьдесят или около того.

— Ничего себе, двадцать три года, и уже зарабатываешь по сто тысяч в год?!

Дядюшка Том, искренне взволнованный обнаруженной им счастливой синаптической связью, принялся повторять всем и каждому:

— Как вам нравится, двадцать три года, и уже зарабатывает сотню тысяч! Вот бы кого заставить выплачивать наши ссуды, а?

Через несколько секунд все присутствующие инопланетяне, узнав о размерах моей зарплаты, гудели, как рой москитов. Сумма вызвала недоверчивые возгласы и горячие споры. Остаток обеда я тщетно пытался убедить маленьких кузин и кузенов не учиться на аналитика инвестиционного банка, независимо от того, сколько наклеек с покемонами они смогут купить на свое жалованье.

Я с усилием прожевывал последний кусок жесткой свиной грудинки, когда тетка Пенелопа, стоя посредине комнаты, неожиданно разрыдалась:

— Не могу поверить, мне пятьдесят лет, а у меня такая жизнь! Хуже всего, что уже ничего не изменишь, все давно и намертво устоялось…

Слова прозвучали неожиданно веско — неуместно, но тем не менее убедительно. Собравшиеся не знали, как полагается реагировать в таких случаях, поэтому, замолчав, бестактно уставились на тетку, пока смущенный муж не увел ее наверх.

Мама нервно засмеялась:

— Это намек, что нам пора расходиться.

Идя к машине, папа в одно мгновение предал все великодушные ободрения, озвученные часом раньше, доказав, что безнадежно опришелился:

— Все-таки, сынок, мы с мамой очень гордимся тобой. Самостоятельно пробиваешься, делаешь карьеру без протекции, сам себя обеспечиваешь… Трудности лишь закаляют характер. Поверь мне, продержись еще два года, и фортуна повернется к тебе лицом!

Порочность отцовской логики заключается в том, что двумя годами дело не ограничится. Мы обманываем себя, клянясь жизнью и всем хорошим, что есть в мире: «Через двадцать четыре месяца я в последний раз войду в банковский лифт и больше сюда не вернусь. Ни в жизнь. Пойду доучиваться, получу диплом бакалавра, найду нормальную работу где-нибудь еще, с приличной зарплатой, и буду наслаждаться комфортным существованием представителя среднего класса: в шесть вечера уже дома, где ждет обильный ужин с мясом и ямсом, а по выходным — тренировка детской бейсбольной команды или игра в соккер».

Но гладко бывает лишь на бумаге — в реальной жизни банковское дело так просто не отпускает, подобно вцепившемуся в горло питбулю или амфетаминовой зависимости. После того как вы вдоволь помучаетесь в шкуре последнего из последних и два или три года потратите на освоение азов ремесла, Банк неожиданно начинает ценить вас как редкую драгоценность.

Вот как это происходит: к концу второго года вам поднимают бонус и зарплату — вы получаете уже сто сорок тысяч в год. В то же время вы привыкаете к отупляющей сложной работе и всему, что входит в ваши обязанности, и можете с закрытыми глазами делать анализ методом сравнительных продаж, в два счета приручаете двухсотстраничных экселевских бегемотов и одной левой составляете прекрасно отформатированные круговые диаграммы в «Пауэрпойнте». Незаметно для себя вы превращаетесь в Стара.

Нельзя сбрасывать со счетов и психологический аспект. Знаете, как появился термин «стокгольмский синдром»? В семидесятые годы в одном шведском банке грабители взяли заложниц и несколько дней держали взаперти в подвале для хранения ценностей. Постепенно заложницы настолько прониклись сочувствием и симпатией к преступникам, что даже сопротивлялись попыткам освобождения и позже отказались свидетельствовать против бандитов в суде. Этот случай стал золотым кладом для психологов, тут же предложивших теорию: дескать, человеческая психика слаба, и в тяжелых ситуациях вырабатывается зависимость от людей, имеющих огромную власть над нашими эфемерными судьбами. Зависимость ведет к привязанности, привязанность к любви.