– Ты меня избегаешь, милый?
– появляется она из темного угла подъезда, прижимаясь к его спине и закрывая теплыми ладошками глаза.

– Дел много, - резко отстраняется он и не успевает захлопнуть дверь перед носом у протиснувшейся в его квартиру Дейзи.

Она деловито сбрасывает пальто и проходит в комнату. Усаживается посреди дивана и с улыбкой заказывает чай, интересуясь, нет ли у него чего-то вкусненького. Ведь от обычной еды ее тошнит. А вот от шоколада почему-то нет. Мартинес смотрит на нее, как на врага, и даже не пытается отогнать мелькающие перед глазами картинки: Дейзи сильно заболевает чем угодно, Дейзи просто неловко падает со ступеней, Дейзи случайно выпивает целую упаковку снотворного, Дейзи вдруг оказывается одна перед прорвавшимся в город ходячим…

– Ну, ты что?
– отвлекает Дейзи мужчину от фантазий, грациозно приближаясь и устраиваясь на коленях, совсем не обращая внимания на то, что он даже рук не поднял обнять ее.
– Если много дел, значит, сильно устаешь. А если сильно устаешь, нужно хорошо отдохнуть…

– Как-то не хочется что-то, - бормочет Мартинес, с ужасом косясь на ее живот, и хмурится при звуках звонкого смеха девушки, скользящей губами по его шее.

– Ты как маленький! Ты что, боишься? Не переживай, мне все можно! И вообще, нужно ловить момент, пока на фигуре не отразилось. А еще, - тянет она гласные, искушающе улыбаясь и заглядывая ему в глаза.
– Теперь ведь можно не защищаться, это ведь так удобно. И так приятно…

– Мне пора, - торопливо поднимает Цезарь девушку на ноги и отступает под ее взглядом.

В ее глазах так много эмоций. Целая волна, вихрь чего-то непонятного: обиды, разочарования, отчаяния? Она делает шаг вперед, снова прижимаясь и, несомненно, ощущая естественную реакцию его тела, которое Мартинес в этот момент ненавидит. Упрямо отстраняя Дейзи от себя и, наверное, слишком сильно сжимая ее запястья. Девушка шипит от боли, смаргивает появившуюся в глазах влагу и отшатывается, когда он ее отпускает. Быстро одевается и выходит, хлопая дверью. Чтобы на следующий день прийти снова. И снова. И снова.

Две недели постоянных мыслей о том, что так сложно уже изменить. Две недели попыток не видеть, не слышать и не думать о той, которая, кажется, стала его тенью. Две недели тихих, темных, холодных ночей в объятьях той, которая всегда молчит.

Он идет по городу, стараясь даже не смотреть в сторону склада, и все равно замечает сгорбившуюся фигурку: черное пальто и темные круги под глазами, светлые, безвольно свисающие, длинные волосы и белую кожу. Айлин выглядит плохо, она едва сдерживает слезы и несет в руках на вид почти пустую сумку. Мартинес невольно вспоминает о том, что девушка в ее положении входит в разряд тех, кому положено усиленное питание и кто получает особый паек, но почему-то ее ноша совсем мала. Или ей тяжело?

– Эй, красавица ты чего с пустой котомкой? Помочь?
– он, даже не успев задуматься, подходит к вдруг всхлипнувшей Айлин и изумленно замирает, не понимая, почему его слова вызывают такой поток слез.
– Слушай, ты чего? Эй, ну… Тебя обидел кто?

– Она сказала, что у нее переучет какой-то там. Сказала раньше понедельника не приходить. А у меня… почти ничего. И я не понимаю… Почему? За что? Она ведь неправду сказала, понимаешь?
– рыдает девушка, и хватает вдруг сжавшего кулаки Цезаря за куртку.
– Не нужно только ничего. Я не хочу, чтобы из-за меня…

– Так, красавица, иди, вон, на лавочке посиди, вытрись и все такое. Я сейчас. И сумку свою давай сюда.

Мартинес резко заходит в полумрак склада и молча опускает на стол перед съежившейся под его взглядом Дейзи пустую сумку. Она понимает все без слов, пытается что-то сказать, глотает оправдания, и торопливо идет к ящикам с едой. Наполняет сумку быстро, то и дело оглядываясь на молчащего Цезаря, засовывая даже что-то лишнее. Что-то из того, что обычно бережет для себя. Намеренно кладет на самый верх, чтобы сразу было видно. Нерешительно приближается, опускает глаза и едва слышно лепечет что-то несуразное.

О том, что она сама не знает, что на нее нашло. О том, что Айлин ее оскорбила, и она не выдержала. О том, что она ничего плохого не хотела. О том, что она сейчас, в ее положении, тоже не может сдерживать эмоций. О том, что она бы вечером сама все занесла Айлин.

Мартинес морщится от одного звука ее голоса, резко вырывает набитую доверху сумку и выходит, не обращая внимания на слезы и ладони, прижатые к животу. Ему плевать на нее и ее… положение. Ему и на Айлин плевать. Которая недоверчиво улыбается и многословно благодарит. Засветившиеся от понимания, что голодать уж точно не придется, глаза делают эту дурнушку на миг почти красивой. Цезарь торопит ее, слегка подталкивая и вспоминая, где она живет – сумка тяжелая, придется помогать и с этим. Раз уж взялся. В конец концов Айлин – женщина его приятеля. Беременная, слабая и беспомощная. А таким ведь нужно помогать. А вдруг там где-нибудь зачтется?

В противовес тем многим убитым им – помощь беременной девушке. Почему бы и нет? Ведь убивал он по приказу. А ей помогает от всей души.

– Спасибо!
– повторяет она снова и снова, притормаживая у двери в квартиру и задумчиво сжимая ключ в пальцах.
– Цезарь, зайдешь на чай? Нам нужно поговорить. Мне нужно тебе кое-что рассказать. Очень важное. О ней.

Айлин произносит последние слова таким загадочным тоном, что Мартинесу кажется, будто она хочет сказать что-то о Минни. Но о ней ведь никто не знает. Не знает ведь? Он кивает и проходит в квартиру, не представляя, чего ожидать. О ком пойдет речь? О той, которая не сводит с него полных слез голубых глаз? Или о той, которая всегда прячет свой – такой серый – взгляд?