— Мы проводим вас, — сказал он.

Чечухов они догнали к вечеру. Племя уже остановилось на ночлег. Увидев идущего с фермерами Артюшку в шортах и рубашке, чечухи без слов пропустили их к Аргго.

— У этого малыша погибли родные, — сказал Сергей. — Мы нашли его и оставили у себя, до вашего возвращения, но теперь он должен жить у вас.

Аргго покачал головой.

— Не понять ни чечуху, ни человеку путь, которым следует мысль Отца-Неба, — сказал он, — оставьте детёныша и ступайте с миром.

— Я никуда не уйду! — вдруг воспротивилась Ксюха. — Я буду жить у вас, пока он не привыкнет. И я научу вас сажать овощи. И огонь разжигать. И что захотите. Только не выгоняйте.

И к удивлению Ерёмина, Аргго не стал возражать.

— И что-то-то нам делать? — озадаченно спросил Ваня.

— Пойдем домой, — ответил Сергей. — Мне кажется, что сейчас Ксюхе у чечухов безопасно, как никогда.

Ксюха вернулась через две недели. Она держала за руку Артюшку и радостно улыбалась. Увидев привязанность малыша к девочке, чечухи разрешили ей забрать его. Только условились, что если он захочет когда-нибудь уйти к ним, она его отпустит.

— Артюшка называл меня мамой! — радостно объясняла Ксюха. — Мама у чечухов — это женщина, которая родила и воспитывает ребёнка. Поэтому они и согласились… У чечухов детей воспитывают только мамы! — её голос прервал звон большого колокола — по случаю возвращения Пафнутий позволил чечушонку трезвонить в неположенное для того время.

Лекари Зингла не обманули: прошло не так уж много времени, и Ерёмин полностью оправился от побоев. Однажды, когда после долгого трудового дня он сидел у входа в свою келью, к нему подошла Соня и, опустившись рядом, положила голову на плечо. Она ничего не сказала, но Ерёмин понял без слов: девчонка пришла к нему. До утра. Или даже дольше — до той неуловимой границы, когда мужчина и женщина, выбравшие друг друга в пару, не задумываются разойтись вновь. А где та граница проходит и сколько до неё идти от момента встречи — кто знает? У каждой пары по-разному. Ночное небо было усыпано звёздами — большими и маленькими, яркими и едва видимыми, беспокойно-пульсирующими и лениво-спокойными. Они висели над головой — далёкие миры, отделённые от Земли тёмной бездной космоса.

— Обними меня, — полушепотом произнесла Соня.

И сама поднырнула под его правую руку, прижимаясь, доверяясь Ерёмину. Так они и сидели несколько минут, почти не шевелясь. Одна из звёзд, подвешенных на небо, неожиданно оборвалась и свалилась за дубовую рощу, туда, где по-прежнему охранял свою обитель Савва.

— Скажи что-нибудь, — всё также тихо попросила девчонка.

Но Ерёмин как-то неуклюже отстранил её и поднялся.

— Спать пора, — смущенно произнёс он, стараясь не смотреть на Соню. — День тяжёлый выдался, устал я. Ты это… иди тоже отдыхай. Замаялась за день.

Подосинкина мгновенно залилась краской: не то от обиды, не то от возмущения. Вскочила на ноги и, обжигая Ерёмина взглядом, выпалила:

— День тяжёлый?! Завтра у тебя будет тяжёлый день! И послезавтра тоже. Я к нему… — не договорив, она всхлипнула и стремглав бросилась прочь.

Сергей виновато смотрел ей вслед, понимая, что, не желая того, обидел самого близкого человека, который у него есть. Он тяжело вздохнул и отправился в келью. Сон не приходил долго, Ерёмин ворочался с боку на бок, пытался отрешиться от тяжёлых неприятных мыслей, думать о чём-то другом, но заснуть вышло только под утро. А уже через мгновение, как ему показалось, Сергея тряс за плечо Ваня.

— Подни-ни-нимайся, — тормошил он. — Подоси-си-синкина велела разбудить и ска-ка-казать, чтоб на мельницу собирался.

— Зачем?

— Деревья перемалывать.

— Шутишь что ли? — сразу же проснулся Ерёмин.

— Не шучу, — ответил Ваня, но зачем перемалывать деревья на мельнице, не ответил — сказал, что объяснять долго, а ему некогда, и вообще Подосинкина всё на месте покажет и расскажет.

Соня, однако, не то что не пожелала рассказывать, а вообще мало разговаривала с Ерёминым. Только по делу, отстранённо и сквозь зубы. После завтрака, когда Ерёмин грузил на телегу мешки с недавно выкопанной молодой картошкой (хоть и объявил им Стас, что будет бесплатно мельницу предоставлять, но решено было не наглеть, а отвезти ему часть урожая), к нему подошла Ксюха и тихо спросила:

— Между вами с Сонькой собака пробежала, что ли? Она вся не своя и рычит на всех по поводу и без повода.

— Какая собака? — не понял Ерёмин.

— А-а-а, — отмахнулась Ксюха. — Чечухи так говорят, когда кто-то поссорится. Собака, мол, между ними пробежала.

— Ничего не знаю, — помотал головой Сергей. — Я никакой собаки не видел.

Не рассказывать же в самом деле Ксюхе о вчерашнем!

Всю дорогу до мельницы, Соня демонстративно молчала, несмотря на все попытки Ерёмина заговорить. Лишь, когда он попросил притормозить у стен монастыря, послушно дёрнула поводьями, телега остановилась, и Сергей, спрыгнув на землю, произнёс:

— Я ненадолго, подожди несколько минут.

Отыскав пролом в стене — тот самый, через который он пролез во время осады диких, Ерёмин пробрался во двор монастыря. Остановился, собираясь с мыслями. И заговорил вслух:

— Спасибо тебе, Савва! Спасибо за всё, что ты сделал для нас…

Сначала речь его была сбивчивой, путанной, но затем слова сами стали приходить на язык — всё то, что ещё мгновение назад казалось сумбурным, обрело форму и легко складывалось в предложения. Окончив говорить, Ерёмин ещё несколько мгновений вертел головой по сторонам, надеясь, что Савва ему покажется, но нет, не показался. И всё же Сергей был уверен, что его услышали. Выбравшись на дорогу, он молча залез на телегу, и они с Соней продолжили путь.