— Привычка, — пояснил он.

— Я так и понял.

Он снова обвел глазами комнату, а я сказал:

— Ладно, рассказывайте, что вы тут углядели?

Он начал без своих обычных ужимок и извинений.

— Вы — человек по натуре холодный. Любите одиночество и не ищете поддержки. И если бы я не знал, что вы сделали эту фотографию, я бы подумал, что вы совсем не тщеславны.

— Но я ее сделал.

— Вот именно.

— Да, — сказал я. — Так зачем же вы приехали?

— Ну, причина ясна: убедить вас…

— Попытаться найти мою сестру, о которой я знать не знал?

Он кивнул.

— Зачем?

Он на миг замолчал, видимо, обдумывая все «за» и «против», а потом сказал:

— Миссис Нор настаивает, чтобы наследство досталось Аманде, а найти ее пока не удалось, и неизвестно, удастся ли вообще. Нас это… не устраивает.

— А почему она на этом настаивает?

— Не знаю. Дедушка дал ей разумный совет, но она все равно поступила по-своему. Он старый и сыт по горло ее причудами, да и дядя тоже. Поэтому они все свалили на меня.

— Аманду не смогли найти три детектива.

— Они просто не знали, где ее искать.

— И я тоже не знаю, — отрезал я.

— Но вы сможете это узнать, — сказал он, подумав.

— Нет.

— А вы знаете, кто ваш отец? — спросил он.

Я сидел в наступившей тишине, повернувшись к окну, смотрел на пустынный, безлюдный Даунс и думал о том, что здесь ничего не изменится ни через сто, ни через тысячу лет.

— Я не желаю иметь ничего общего с людьми, с которыми меня ничто не связывает, — наконец сказал я. — Мне не нравится, что теперь они стараются опутать меня своими узами, как паутиной. Неужели старуха думает, что после всего, что было, она может теперь запустить в меня когти только потому, что ей так захотелось?

Джереми Фоук ничего не ответил. Он встал, как обычно, неуклюже, но когда заговорил, в голосе слышалась твердость.

— Я привез отчеты, которые мы получили из трех частных сыскных агентств, — сказал он. — Я вам их оставлю.

— Нет, не надо.

— Упрямиться нет смысла, — сказал он и вновь обвел глазами комнату. — Я прекрасно понимаю, что вы не хотите в это впутываться. Но, уж извините, пока вы не согласитесь, я от вас не отстану.

— Делайте свое черное дело.

Он улыбнулся.

— Ну, черное дело было сделано еще лет тридцать назад, так ведь? Еще до нашего с вами рождения. А нам остается только расхлебывать.

— Ну, спасибо, утешили.

Из внутреннего кармана твидового пиджака он извлек длинный пухлый конверт и аккуратно положил его на стол. — Отчеты не очень длинные. Прочтите их, ладно?

Я промолчал. Он, впрочем, и не ждал, что я отвечу, поэтому сделал несколько неловких шагов к двери, чтобы показать, что уходит. Я спустился с ним вниз и смотрел, как он залезает в машину.

— Кстати, — сказал он, неловко изогнувшись над сиденьем, — миссис Нор в самом деле умирает. У нее рак позвоночника. Врачи говорят, уже метастазы пошли. Сделать ничего нельзя. Она проживет еще от шести недель до полугода — точнее сказать трудно. Так что… э-э… времени терять нельзя, понимаете?

Остаток дня я провел с пользой для себя: после отъезда Джереми пошел в лабораторию, где проявил и напечатал черно-белые фотографии миссис Миллейс и ее разгромленной квартиры. Снимки вышли такими четкими, что можно было прочитать заголовки газет, лежащих на полу. Интересно, где проходит граница между явным тщеславием и обычным наслаждением от хорошо сделанной работы? Может быть, то, что я повесил на стену фотографию серебристых берез, и было тщеславием?

Конверт Джереми Фоука лежал нераспечатанный на столе, там, где он его оставил: я так и не удосужился прочитать содержание отчетов. Проголодавшись, я подкрепился помидорами и пшеничной кашей с сухофруктами и орехами, прибрал в лаборатории, а в шесть часов запер дверь и зашагал по дороге к дому Гарольда Осборна.

Каждое воскресенье в шесть часов мы встречались у него, пропускали по рюмочке и до семи обсуждали события минувшей недели и планы на следующую. Несмотря на свой непредсказуемый, переменчивый нрав, Гарольд был человеком порядка и ненавидел все, что могло помешать нашим «совещаниям в ставке», как он называл их. На протяжении этого часа к телефону подходила только его жена и записывала, что ему передать и куда позвонить. Однажды я присутствовал при жутком скандале: жена Гарольда вбежала в комнату и, плача, сказала, что их собаку задавила машина.

— Ты что, не могла сообщить мне об этом через двадцать минут? — заорал он. — Ты меня перебила, и у меня теперь из головы вылетело все, что я должен был сказать Филипу!

— Но собака… — причитала она.

— К черту собаку! — Он еще несколько минут читал ей нотации, а потом вышел на дорогу и заплакал над изуродованным телом своего друга.

Надо сказать, что Гарольд обладал качествами, которых я был лишен: у него часто менялось настроение, он был эмоционален, эксцентричен, неуравновешен. Он нередко впадал в крайности; ему были одинаково присущи коварство и самоотверженность, вспышки гнева и бесконечная преданность делу. Только в одном мы были схожи: мы оба считали, что работу нужно делать хорошо, и это раз и навсегда сделало нас союзниками. Гарольд мог в бешенстве наорать на меня, но я хорошо знал его и не обижался. Другие жокеи и тренеры, и даже несколько журналистов частенько — кто-то с раздражением, кто-то с юмором — говорили мне одно и то же: «И как ты с ним ладишь, не представляю!», — и я всегда честно отвечал: «Запросто».