— Положить еще сосиску, Филип? — спросила жена Гарольда, щедрой рукой накладывая мне на тарелку. — Может, жареной картошки? Горячая.

— Ты испортишь его, женщина, — сказал Гарольд, беря масло.

Жена Гарольда, как всегда, многозначительно улыбнулась мне. Она считала, что я слишком худой и что мне надо жениться, и часто говорила об этом. Я на словах не соглашался с ней, но в глубине души чувствовал, что она права.

— Оторвись от тарелки, — сказал Гарольд, — обсудим планы на неделю.

— Давай.

— В среду в Кемптоне скачешь на Памфлете, — сказал он. — Двухмильная скачка с препятствиями. А в четверг Тишу и Точило…

Он говорил и говорил, не переставая энергично жевать, так что наставления вылетали у него изо рта вперемешку с крошками.

— Понял? — наконец спросил он.

— Да.

Выходит, если меня и собираются вышвырнуть на улицу, то не сию минуту. Я возблагодарил судьбу за такую милость, хотя было ясно, что от расплаты мне не уйти.

Увидев, что жена стоит в дальнем конце кухни и складывает приборы в посудомоечную машину, Гарольд, понизив голос, сказал:

— Виктору не нравится твое отношение к работе.

Я промолчал.

— Главное, что требуется от жокея, это верность, — патетически произнес Гарольд.

— Слушаюсь, мой фюрер, — сказал я.

— Ни один владелец не потерпит жокея, который смеет публично осуждать его действия.

— Пусть тогда он не обманывает публику.

— Есть кончил? — спросил Гарольд, закипая.

— Да, — с сожалением вздохнул я.

— Тогда пошли в кабинет.

Он прошел через красновато-коричневую комнату с не растопленным еще камином, которую заполнял холодный голубоватый свет буднего утра.

— Закрой дверь, — буркнул он.

Я повиновался.

— Ты должен выбрать, Филип, — сказал Гарольд. Рослый и крепкий, он стоял в костюме для верховой езды, поставив ногу на кирпичи, уложенные перед камином, и от него пахло лошадьми, свежим воздухом и крутыми яйцами.

Я ждал как ни в чем не бывало.

— Когда-нибудь Виктор снова захочет, чтобы ты проиграл. Конечно, не сразу — это было бы слишком явно. Немного погодя. Он говорит, что если ты будешь стоять на своем, нам придется подыскать себе другого жокея.

— На эти скачки?

— Не прикидывайся. Ты ведь не дурак. Уж чего-чего, а мозгов у тебя хватает.

Я покачал головой.

— Почему он снова взялся за старое? Ведь последние три года он не мухлевал и выигрывал уйму призовых денег.

Гарольд пожал плечами.

— Не знаю. Дело не в этом. В субботу, когда мы приехали в Сандаун, Виктор сказал мне, что заключил пари на свою лошадь, и мне достанется солидный куш. Мы и раньше так делали… а сейчас-то что? Что на тебя нашло, Филип? Ну, смухлюем чуть-чуть. Чего ты из себя строишь?

Я не знал, что ответить. Но прежде, чем я придумал ответ, он снова стал напирать.

— Ну пораскинь мозгами, мальчик. Чьи лошади лучшие в конюшне? Виктора. Кто покупает новых скакунов взамен старых? Виктор. Кто оплачивает тренерские счета тютелька в тютельку, не меньше чем за пять лошадей? Виктор. У кого больше всех лошадей в конюшне? У Виктора. Значит, кто самый ценный мой клиент? Ты вспомни, он уже десять лет со мной работает. Большинство фаворитов, которых я тренировал, поставил он. Надеюсь, что и дальше так будет. Значит, от кого больше зависит мой бизнес? Как, по-твоему?

Я тупо уставился на него. До этой минуты я не осознавал, что сам он, возможно, находится в том же положении, что и я. Либо делать так, как хочет Виктор, либо…

— Я не хочу терять тебя, Филип, — сказал он. — Ершист ты, правда, чтоб тебя… но до сих пор мы с тобой ладили. И все-таки долго ты не продержишься. Сколько лет ты участвуешь в скачках? Десять?

Я кивнул.

— Значит, еще три-четыре года. Максимум пять. Скоро ты руками и ногами будешь цепляться за эти «грязные» деньги. А получишь травму — расстанешься с седлом навсегда. Давай смотреть на вещи трезво, Филип. Кто мне понадобится дольше, ты или Виктор?

В подавленном настроении мы вышли на конный двор. Гарольд добродушно прикрикнул на пару слоняющихся без дела конюхов.

— Когда решишь, скажи, — сказал он, повернувшись ко мне. Ладно. Я хочу, чтобы ты остался.

Я удивился, но мне это было приятно.

— Спасибо, — сказал я.

Он неуклюже хлопнул меня по плечу — с его стороны это было высшим проявлением дружеских чувств. Не вопли, не угрозы, а именно этот скупой знак приязни заставил меня задуматься над его просьбой. Это в природе человека и старо, как мир. Нередко дух узника сламливает не пытка, а доброта. Когда на человека давят, это всегда рождает в нем желание дать отпор. Доброта же незаметно подкрадывается сзади и бьет тебя в спину так, что начинаешь исходить слезами благодарности. От доброты защищаться гораздо труднее. А защищаться от Гарольда мне и в голову не приходило.