В тот день я лег поздно и долго не мог заснуть. Утром мне нужно было позвонить в несколько мест. Сперва я набрал номер журнала «Лошадь и Собака», с главным редактором которого был знаком, и, объяснив ситуацию, попросил его поместить фотографию Аманды в ближайшем номере. Он посоветовал привезти снимок в редакцию сегодня же утром, если задержусь — будет поздно, они подписывают номер в печать в первой половине дня.

Буду в течение часа, — пообещал я. — Оставьте место в две колонки шириной, сантиметров семь в длину, и еще на- текст — над и под фотографией… В общем, сантиметров одиннадцать. На следующей за оборотом титула странице, справа, так, чтобы бросалось в глаза. Ну, Филип, это уж чересчур, — запротестовал было он, потом шумно вздохнул, и я понял, что он выполнит мою просьбу. — Да, кстати, Филип, вы ведь занимаетесь фотографией. Если у вас есть снимки скачек — привозите, поглядим. Мне нужны люди, не лошади. Портреты. У вас есть? Да. Отлично. И не тяните с этим делом. Ну, жду.

Узнав от Мари Миллейс телефон лорда Уайта, я

позвонил ему на виллу в Котсуолдс.

Вы хотите поговорить со мной? — удивился Старина Сугроб. — А, собственно, о чем? О Джордже Миллейсе. А, фотограф. Тот, что недавно умер?

Да, сэр. Его жена дружна с леди Уайт. Знаю, знаю, — нетерпеливо проговорил он. — Можем встретиться в Кемптоне, вас устроит?

Я ответил, что мне было бы удобнее зайти к нему домой, надеюсь, он не против. Старина Сугроб восторга не выразил, но все же согласился уделить мне полчаса и сказал, что будет ждать меня завтра в пять.

Покончив с этой тягостной обязанностью, я положил на рычаг липкую от вспотевших ладоней трубку. Противно. Может, лучше перезвонить лорду Уайту и отменить завтрашнюю встречу?

Потом я позвонил Саманте: разговор с ней вышел куда приятней предыдущего. Я спросил, не хотят ли они с Клэр поужинать со мной. Ее сердечный голос еще больше потеплел от удовольствия.

Сегодня? — спросила Саманта. Да. Я не смогу. А вот Клэр пойдет с радостью. Правда? Ну конечно, дурачок. Когда?

Я ответил, что заеду за Клэр около восьми. «Вот и чудненько», — сказала Саманта и спросила, как идут поиски Аманды, удалось ли мне напасть на след? Я начал рассказывать о своих делах запросто, словно знал ее всю жизнь. Да так оно в общем-то и было.

Отведя душу, я поехал в редакцию и передал фотографию и подпись: «ДЕСЯТЬ ФУНТОВ НАЛИЧНЫМИ. Мальчики и девочки! Знаете, где эта конюшня? Первый, кто сообщит Филипу Нору по телефону… получит ДЕСЯТЬ ФУНТОВ НАЛИЧНЫМИ!»

Мальчики и девочки? — удивленно переспросил редактор. — Думаете, они читают наш журнал? Не уверен. Но их мамаши читают.

Ненадежная публика.

Просмотрев папку с моими работами, редактор сказал, что начинает печатать серию портретов «Мир скачек»: нужны новые, нигде не опубликованные

снимки. Мои подходят. Не соглашусь ли я продать несколько фотографий?

Ммм… да. Гонорар получите по стандартным расценкам, — заметил он вскользь, и я согласился, лишь некоторое время спустя решившись спросить, каковы же они, эти стандартные расценки. И тут же устыдился своего вопроса. Стандартные расценки словно зачеркивали радость, которую приносило мне любимое дело, причисляли к определенному клану людей, занимающихся фотографией ради денег. Я с раздражением думал о стандартных расценках. Но от гонорара все же не отказался.

Когда я заехал за Клэр, Саманты дома не было.

Заходи, сперва выпьем немного, — сказала Клэр, широко распахнув передо мной дверь. — Ну и погодка!

Я шагнул через порог из ноябрьской стужи и сырости. Клэр повела меня не вниз, на кухню, а в длинную, мягко освещенную гостиную, занимавшую почти весь первый этаж. Я огляделся: уютная, но незнакомая комната.

Узнаешь? — спросила Клэр.

Я покачал головой.

Ну-ка, скажи, где ванная? На втором этаже, первая дверь направо, голубой кафель, — ответил я без запинки. Прямо из подсознания, — засмеялась она. — Странно, правда?

В дальнем углу горел голубой экран, мелькали чьи-то лица. Клэр выключила телевизор.

Может, хочешь досмотреть? А, — она махнула рукой, — ерунда. Очередная лекция о вреде наркотиков. Горе-специалисты. Несли тут какую-то чушь. Ну что, выпьем? Чего тебе налить? Есть вино…

Она показала на уже открытую бутылку бургундского, и мы решили ее прикончить.

До того, как ты пришел, выступал какой-то дохляк, — сказала Клэр, — и вешал лапшу на уши: дескать, каждая пятая женщина принимает успокоительное, а из мужчин — только каждый десятый. Объяснил это тем, что бедные крошки ну совершенно не приспособлены к жизни — хрупкие беспомощные лапочки. Смех. Почему? Думаю, врачам, выписывающим рецепты, и в голову не приходит, что эти хрупкие беспомощные

лапочки делают с лекарствами, — ухмыльнулась Клэр.

А они, между прочим, премиленько добавляют их мужу в суп, и в котлетки, и в десерт, и тот все проглатывает, когда приходит с работы.

Я расхохотался.

Зря смеешься. Так оно и есть. Ну, например, если у бедной крошки муж — здоровенная тупая скотина и поколачивает ее, или она хочет, чтобы он поменьше приставал к ней с глупостями, — чего проще: подмешиваешь славный, совершенно безвкусный порошок муженьку в компот — и никаких проблем. Какая великолепная теория! Это не теория. Это суровая правда жизни.