— Это твоя девушка? — поинтересовался он. — Направляется сюда, у тебя на шести.

Фай обернулся. Темно — каштановые косички Парджи, с вплетенными в них красными медными шариками, покачивались под подбородком ее шлема. Под мелким серым дождем, на фоне ее темно — багряной брони, они казались яркими осенними плодами.

— Да. Это она.

— Тогда я тебя оставлю. Ты снова в надежных руках.

«Снова? О чем это он?»

Когда Фай вновь повернулся к нему, человек уже слился с базарной толчеей. Парджа пробила себе путь среди бронированных тел с целеустремленностью лазерной пушки и, поймав Фая за руку, притянула его к себе чтобы прижаться лбом своего шлема к его лбу. Это был единственный способ «поцеловать» кого — то в полной броне. Наверное, поэтому некоторые аруэтиизе верили, что мандалориане бьются друг о друга головами в качестве приветствия.

«Аруэтиизе — чужаки, враги, предатели и тому подобное — поверят любой старой чуши.» — подумал Фай.

— Ты добрался. — с явственным одобрением воскликнула Парджа. — Отлично, кэр'ика. Что, заводишь новых друзей?

— Не знаю. — Фай уже не мог увидеть мужчину. Тот исчез. — Он обо мне беспокоился.

Парджа протянула руку и погладила его по шлему. Она нарисовала на нем мандалорианские буквы «М» и «Ш» — мир'шапур, травма мозга — точно также, как полевой медик мог бы сделать на первичной сортировке. На Мандалоре эти символы действовали как смесь из предупреждения для окружающих «относиться к нему осторожно» и знака отличия за боевую службу.

— Он увидел знак на твоем бу'шей. Это сказало ему что ты покалечен, и как именно. Понимаешь, это избавляет от кучи глупых расспросов, и люди знают как с тобой обращаться.

Фай никогда не думал о себе как об искалеченном. Ранен — пожалуй, но не искалечен. Он говорил себе, что все еще только начинается, и что Бардан Джусик со временем соберет его по клеточкам своими джедайскими методами лечения.

— Что мы будем делать теперь? — спросил он.

— Ты должен найти дорогу к кантине. — Парджа не выказывала ни следа нетерпения, хотя, как он понимал — она говорила это ему, наверное уже десяток раз. — И я не собираюсь тебе подсказывать. Пользуйся картой. И что еще ты должен сделать? Давай, рассказывай.

— Пометки. Делать пометки, пока буду идти.

— Хорошо. Делай пометки. И тогда всё, что тебе надо — это не забывать посматривать в деку.

Энцери был крошечным прыщом на карте, по сравнению даже с одним — единственным переполненным районом — термитником Корусканта — и поселением, самым близким к Кириморуту, скиратовскому убежищу для клонов — дезертиров в глубине северных лесов. Он даже был скорее факторией, чем городом. Но с точки зрения Фая, он был сложным и запутанным как лабиринт. Он вытащил стило из наручи и сверился с декой. События двухлетней давности — даже его искусственно укороченного детства вспоминались отчетливо, но у него не сохранялись повседневные воспоминания, которые все остальные считали само собой разумеющимся. Он сориентировался так, как его когда — то учили, привязавшись к ориентирам вроде элеватора на краю города, сверился с примитивным магнитным компасом на запястье и побрел дальше.

Когда он научится работать с этим — он начнет учиться использовать ВИД в своем шлеме. По шагу за раз, как говорила Парджа. Она следовала за ним.

— Ты отлично справляешься. В самом деле кэр'ика, у тебя с каждым днем получается все лучше. Я горжусь тобой.

Как Парджа могла любить его — в таком состоянии? Он чувствовал себя раздавленным. Но они встретились когда он уже был ранен, и она никогда не знала того Фая, которым он был. Она любила его таким, как он есть. А его состояние сейчас могло только улучшаться.

— Я скучаю по братьям. — проговорил он. — И по Ордо тоже.

Да, у него были письма, а время от времени и разговоры по комлинку с командой «Омега» и «Нулевыми» ЭРК, которые были его единственной семьей в любом смысле этого слова, но Фай всю свою короткую жизнь жил среди ему подобных. Он никогда не был по — настоящему одинок. Он почувствовал себя виноватым за то, что Парджа не была для него всем миром; она выхаживала его в те тяжелые дни после того, как его вытащили с Корусканта, кормила и мыла его, словно младенца, и ее постоянные ободрения помогли ему пойти вновь не меньше, чем Сила и целительские умения Джусика. Когда — то Фай считал, что больше всего на свете он хочет найти милую девушку, которая будет о нем заботиться. Он никогда не представлял себе, что эта девушка будет за ним ухаживать.

— Ордо обещался вскоре заглянуть. — заметила Парджа. — Знаешь же, что «Нулевые» не слишком придерживаются расписания. А кроме того, через несколько дней вернется Бард'ика для твоего очередного лечебного сеанса.

Фай подумал что стоит поинтересоваться.

— А я смогу отправиться домой?

Парджа моргнула.

— Это дом, Фай. Ты же не имел в виду Корускант, правда?

— Да.

— Нет, туда ты не вернешься. Они собирались тебя убить, помнишь? Там хотели отключить твое жизнеобеспечение, потому что там не считали, что тебя стоит выхаживать. Они, наверное, еще и конфискуют тебя на таможне — как похищенную собственность Республики. Тебе не нужно возвращаться в этот вонючий дар'айм.

Парджа злилась, но для Фая эта жестокость была крайне далекой; чем — то, о чем он знал, что это ужасно, но не прочувствовал сам — потому что он был в блаженном неведении комы. Пока он шагал в направлении кантины, машинально сверяясь с картой у каждой улицы, и на каждом перекрестке, он пытался представить как Бесани и капитан Обрим спасали его от безжалостной системы, которая обращалась с тяжелоранеными клонами, как с животными. Ордо говорил, что Бесани вытащила оружие перед персоналом медцентра, и похитила Фая, взяв их на мушку. Он выглядел ужасно гордым за нее. Такая твердость духа действовала на мандалорианского мужчину не хуже, чем пара стройных ножек на аруэтиизе; женская отвага была для них неотразимой.