«Подрастешь немного — ну хоть на вершок! — и я приду за тобой», — вспоминал он слова Райко, с головой накрывшись рядном, чтобы мать не услышала, как он плачет. Она не простила бы ему, если б узнала…

Не простила и Райко.

— Бежать, как последний вор, не простясь с матерью? Эх, Райко, Райко, до чего я дожила! — причитала она целыми днями, сидя у огня. — Почему не сказал мне, зачем так обидел, сынок?..

— Ты б его не пустила! — защищал Йоле брата.

Мать, оборачиваясь, быстро спрашивала:

— А тебе он сказал?

— Нет, — лгал мальчик, чтобы успокоить ее, охваченный жалостью и к Райко, и к матери.

А она все плакала, томясь в ожидании хоть какой-нибудь весточки о нем, об этих веселых пролетариях, что были где-то там, на краю земли… И вдруг ночью, спустя два года, получила страшную весть.

«Почему все черные вести приходят именно ночью?» — думал Йоле, слушая причитания женщин, пришедших к матери разделить с нею горе. Задыхаясь от слез, мальчик выбегал во двор. Особенно ранил душу голос матери: «Горе мне, горе… Бедная я, несчастная!..» Ему хотелось крикнуть изо всех сил, чтобы перестали наконец, не то он сам умрет от отчаяния. Йоле убегал из дома, затыкал уши, брел куда глаза глядят, забивался в укромные уголки. Ничто не помогало. Голоса преследовали — пронзительные, душераздирающие. И, даже затихая на мгновение, они продолжали жить в нем, потрясая все его существо.

Он знал: даже когда все кончится, когда люди разойдутся, их голоса останутся в нем и всегда будут звучать, чуть только он вспомнит Райко. Как заноза, бередящая рану: «Нет его больше», «Погиб», «Никогда не вернется»…

Ни разу за всю его короткую жизнь не хотелось Йоле так сильно, как сейчас, стать взрослым, полезным людям, стать таким, как Райко, поменяться с ним местами. Чтобы это он погиб, а не Райко. Чтобы именно он остался там, на далекой Неретве, а не старший брат. Будь у него три жизни, он бы все их отдал за одну его жизнь, за то, чтобы умереть вместо Райко. Но поменяться с ним местами нельзя, да и замена не была бы равноценной.

Целыми днями мальчик слонялся по округе, погруженный в свое горе, избегая людей и пытаясь найти ответ на мучившие его вопросы. «Райко и смерть — несовместимо. Почему он погиб?.. Как сильный, ловкий Райко допустил, чтобы его настигла пуля? Я никогда бы не позволил, чтобы в меня угодила пуля. Просто убежал бы от нее. И как вообще может погибнуть партизан? Это не укладывается в голове. Какой-нибудь обычный человек, вероятно, и может. Но партизан?.. И вообще: что это значит, что кого-то уже нет и никогда больше не будет? Никогда!..»

Это была тайна. Великая тайна, недоступная его пониманию.

В тяжелом горе, обрушившемся на Йоле со смертью Райко, больше всего поддержал его чужой рыжий мальчик. Спасаясь от усташей [3] , спаливших их дом, они с матерью перебрались в деревню, где жил ее брат.

Мальчик был одних лет с Йоле, может, чуть постарше, но более живой, подвижный, горячий. Он не мог усидеть на месте и был настоящим заводилой. Мальчик появился с Влайко у амбара, где Йоле обычно мастерил что-нибудь. Не успели подойти, как Рыжий с ходу предложил:

— Давай поборемся!

Смерив его взглядом, Йоле продолжал выстругивать кнутовище. Их сразу же обступила ребятня.

— Ну давай, если не трусишь! — приставал Рыжий, вызывающе глядя на него своими желтыми глазами.

— Я не буду бороться, — ответил Йоле, не переставая строгать.

Ребята растерянно молчали.

— Значит, трусишь? — задирался Рыжий.

— Я — трушу?! — Йоле даже поперхнулся и посмотрел на него так, будто хотел растерзать.

Тот выдержал взгляд, не двигаясь с места, а потом сказал с вызовом:

— Если б не трусил, согласился бы.

Ребята недоумевали: как это — Йоле вызывают, а он отказывается?

— Ты лучше с ним не связывайся, — сказала Лена. — Если Йоле разозлится, он тебе так надает!

Она, конечно, хотела поддержать Йоле, но в то же время явно восхищалась этим рыжим мальчиком с горящими глазами,

— Да не боюсь я вашего Йоле, — храбрясь, сказал Рыжий и сплюнул сквозь зубы.

Влайко смотрел на него восторженно, уже готовый признать нового вожака.

Стиснув зубы, Йоле выстругивал кнутовище.

«Ну что ж он молчит? — думал его младший братишка, Раде. — Ведь все ребята в округе знают: нет такого мальчишки — будь он хоть на голову выше или даже старше на несколько лет! — который отважился бы вступить в поединок с Йоле». Раде молча подошел к брату, но красноречивее всяких слов был его взгляд. «Покажи ему, Йоле, — просили его глаза, — пусть знает наших!»

Того, что Йоле тоскует после гибели Райко, что эта смерть тяжелым камнем легла на его душу, малыш не понимал. Ему казалось, когда-нибудь наступит день — Райко вернется, иначе и быть не может. Поэтому он совершенно спокойно относился к горю матери и к переживаниям Йоле. Он-то знал, что все это пройдет, не может не пройти, и поэтому надо взять себя в руки и защитить свою честь! Впрочем, Раде думал не только о чести брата, но и о себе самом. С таким, как Йоле, и его никто не тронет. Неужели сейчас, именно сейчас Йоле подведет его?