Шрифт:
Микола Кашпур ходил хмурый, как туча. Он хорошо понимал, что исчезновение греческого парохода, который вез оружие и снаряды петлюровцам, дело партизанских рук. «Было бы неплохо, — думал Кашпур, — зайти в тыл партизанам. Но где их искать?»
Захваченный рыбак Омелько был замучен в тюрьме. Он погиб под шомполами, но не сказал ни слова.
Партизанское движение захлестывало половодьем все вокруг.
Совещание у Ланшона постановило принять решительные меры.
— Где же ваша директория? — кричал генерал на Кашпура. — Где ваши полки? Где обещания? Я уведомлю об этом генерала д’Ансельма. Это обман!
Кашпур, опустив глаза, молчал. Вокруг сидели иностранные офицеры, мерили его уничтожающими взглядами, и он боялся поднять голову, чтобы не встретиться с ними глазами.
Разбитый и утомленный после совещания, генерал, кутаясь в пушистое одеяло, тщетно пытался заснуть.
Он то и дело приподнимался на локте и тревожно вслушивался в бормотание ветра за стенами.
От ветра скрипели на ржавых петлях ставни. На постель надвигалась удушливая темень. Генерал протянул руку к телефону и снял трубку.
Дайте штаб! — прокричал он.
— Штаб слушает.
— Кто? Я спрашиваю, кто слушает? Говорит Ланшон, — рассердился командующий.
— Дежурный, майор Котонне.
На другом конце провода дежурный офицер вытянулся в струнку и так щелкнул каблуками, что Ланшон даже расслышал этот звук в трубке и сразу успокоился.
— Слушайте, — начал он и вдруг зевнул. Зевок продолжался минуты три. Котонне почтительно слушал. — Вот что, — наконец заговорил генерал, — вы получите от меня важное поручение, только смотрите, чтобы все было в порядке…
— Рад служить вам, господин генерал, — Котонне снова щелкнул каблуками.
«Нет, не перевелись еще настоящие парни во французской армии», — подумал Ланшон и, вспомнив, что этот Котонне служил под его командованием в Марокко, спросил:
— Вы служили в колониальных войсках, майор?
— Под вашим доблестным командованием, господин генерал, — донесся бодрый ответ…
Прежде чем отдать приказ, генерал, понизив голос, спросил:
— В городе все в порядке?
— Все спокойно, господин генерал. Только американский майор Ловетт потребовал к себе двух часовых.
— Разве его дом не охраняется? — повысил голос Ланшон.
— Охраняется, господин генерал.
— Так на кой черт ему еще часовые?
— Он хочет, чтобы на каждом углу стояло по солдату.
«Майор прав», — едва не сорвалось с губ генерала. — Так вот, майор, приказываю всех арестованных по подозрению в действиях против нас немедленно расстрелять. Что?
— Есть, расстрелять, господин генерал.
В трубке щелкнули каблуки, и настала тишина. Генерал швырнул трубку на рычажок.
В то время как над горой подушек раздавался старческий храп генерала, соединенный отряд французско-греческой пехоты вывел на расстрел за Форштадтскую крепость семьдесят шесть граждан Херсона, заподозренных в большевистской деятельности.
Их выстроили над ямой лицом к Днепру — тридцать семь грузчиков, десять матросов, одиннадцать слесарей, одного сапожника, двух портных, трех студентов, одного подростка и одиннадцать женщин, — и майор Котонне скомандовал.
Но прежде чем залп разорвал тишину осужденные крикнули:
— Да здравствует коммунизм!
Котонне в бешеной ярости разрядил в них срой маузер и приказал стрелять еще и ещё.
А они лежали — кто навзничь, кто на животе, стиснув кулаки в последнем порыве.
Котонне и капралы ходили среди казненных и добивали их короткими выстрелами.
X
В вагоне было темно и душно.
Холодный ветер врывался в разбитые окна. На стрелках подкидывало. Лязгали буфера. Тяжелый паровозный дым нависал, как туча.
Казалось, эта ветреная ночь никогда не кончится и безостановочно будет мчаться сквозь тьму забытый поезд.
Вторые сутки тянулся он от станции к станции, сторожно подползал к семафорам, словно набирался смелости, а потом, отважившись, с грохотом, со свистом пролетал мимо станционных зданий, оставляя за собою тоскливый железный звон.
Кашпур притаился в багажном вагоне между двумя своими спутниками, с которыми свел его случай, и отдался на милость судьбы, которая, как он полагал, должна была принести его к какому-то берегу. Но в непроглядной тьме пока что нельзя было увидеть этот берег, и Данило Пегрович с надеждой слушал тревожный перестук колес.