Санька не стала причитать, охать и ахать, лишь зло проскрипела зубами:

— Эх! И тут всё — то же самое… Я-то думала — царь, прибежище справедливости! Ан, нет… Понимаешь, Саша, в деревнях такое — совсем обычное дело. Каждый помещик всех девок дворовых да крестьянских топчет — что тот петух куриц, совсем не дожидаясь всяких свадеб… Да то ж — в деревнях! А тут — сам царь, помазанник Божий… Как же так, Саша? Мне что же — спать придётся с ним? Да от него же воняет, как из выгребной ямы, из ушей и ноздрей волосья растут! Не смогу я, меня же стошнит… А ещё могу не сдержаться — и ножом по шее! — Санька начала тихонько всхлипывать. — За что мне это? Думала, что нашла счастье своё настоящее… А всё вот как оборачивается…

Насилу успокоив невесту, Егор объяснил:

— Вот для этого я и выторговал целый год, чтобы придумать что-нибудь. Есть, знаешь ли, некоторые намётки…

— Правда? — преданно заглянула девушка ему в глаза. — Не обманываешь?

— Истинная правда!

— А может, обвенчаемся тайно? Егор хмуро покачал головой:

— Царь узнает, убьёт! Он — бешеный…

— За что убьёт?

— Без разницы. Когда палачи начнут пытать — во всём сознаешься: и в том, что было, и в том — чего и не было никогда…

Санька обняла обеими ладонями его голову и, покрывая лицо короткими жадными поцелуями, предложила взволнованным шёпотом:

— Давай тогда убежим от него! Куда-нибудь далеко-далеко, за Волгу, в Сибирь, например… Давай?

— Если совсем ничего не придумаю, то и убежим. Обязательно! Верь мне! — твёрдо заверил Егор невесту. — Только и к этому надо приготовиться очень тщательно, чтобы потом не поймали…

Потом они ещё долго сидели у костра и разговаривали — обо всём подряд. Егор рассказывал о московском житье-бытье, о том, какую одежду носят знатные женщины в больших городах, о разных европейских странах… Санька слушала, слегка приоткрыв свои нежные бархатные губы, задавала бесконечные вопросы. Но и сама рассказывала много чего интересного: о рыбалке, охоте, о коровах и курах, о севе и жатве…

— А ещё я очень люблю ходить с мальчишками в ночное! — Девушка мечтательно улыбнулась. — Представляешь: тёплая летняя ночь, костёр на берегу тихой реки, над огнём висит ведро, в котором варятся раки, лошади изредка всхрапывают в темноте, а над головой висят яркие звёзды…

«Повезло тебе, братец! — завистливо прокомментировал внутренний голос. — Такую романтическую особу нашёл, это что-то! Ты уж береги её…»

Примерно часа через три с половиной к костру подошли остальные Бровкины.

— Что, ребятишки, наговорились? — по-доброму усмехаясь в свою бороду, густо облепленную «каплями» сиреневого инея, спросил Иван Артемич. — А раз наговорились, то на озеро ступайте, капканы проверяйте, наживку меняйте. А мы уж тут — погреемся вволю, от души…

— Батя, а что — ещё не сняли ни одной рыбины? — удивилась Санька.

— Шустрая она очень у меня. Шустрая и нетерпеливая! Всегда помни об этом! — усмехнувшись, сообщил Егору Бровкин-старший и терпеливо разъяснил дочери: — Пока пробили два десятка лунок, пока наловили плотвичек да зарядили капканы — время-то и прошло… Так и не проверяли ещё ловушек. Даже те твои, на налима, с сыртью и раковыми шейками… С них и начинайте, благословясь. Пешню я оставил у крайней полыньи. Вот ведёрко с мальком. Только вы воду-то меняйте в нём иногда, чтобы живец не уснул от холода…

Лунки на налима (непривычно для Егора прямоугольные) за сутки покрылись семисантиметровым слоем прозрачного льда, поэтому пришлось на совесть поработать пешнёй.

— Не так делаешь! Не так! — звонко смеялась Санька. — Наклонно же надо! Дай сюда, неумёха, покажу…

В первой же проруби на толстом шнуре сидела сильная и крупная рыба.

— Вытаскивай! Давай-давай, в мужицкую семью ведь идёшь! — весело и беззаботно смеясь, велела ему невеста. Дождалась, когда крупный (в два локтя длиной) пятнистый налим лениво запрыгает на весеннем льду, спросила — тихим и серьёзным голосом:

— Ты, Саша, уйдёшь на свою войну. А я? Что я буду делать? В окошко смотреть? Слёзы лить горькие, глядя на пустую дорогу?

Он вытащил из-за голенища валенка специальный нож с коротким лезвием, ловко и сильно ткнул стальным остриём между глаз налима, рыбина тут же затихла и успокоилась.

— Зачем же слёзы лить, дурочка? — Егор насмешливо покачал головой, забрасывая добычу в холщовый мешок. — Ты у меня будешь учиться!

— Чему мне учиться? — удивилась Санька, часто-часто моргая своими длиннющими ресницами. — Я писать-читать уже умею, до ста считать — также…

— А всему остальному? Носить одежду дам знатных, например. Географии, языкам всяким иностранным. Как держаться на балах у знатных господ…

— Я — на балах?

— Ты, радость моя, ты! Я Ивану Артемичу денег немного оставлю, он ещё одну просторную избу сладит. Я сюда учителей иностранных пошлю, каких найду, будут они тебя учить — до самого моего возвращения… Только совсем старых, противных и уродливых подберу…

С весёлым визгом Санька бросилась ему на шею…

— Сань, — спросил Егор. — А что это такое — на морде у налима?