Группа состояла из четырех парней и трех девушек студенческого возраста. Парни были одеты в потрепанные мексиканские рабочие рубашки и выгоревшие на солнце штаны цвета хаки. На девушках были шорты и цветастые хлопчатобумажные индейские блузы. Экстравагантность парням придавали бороды и длинные волосы. По утверждению Майера, их внешность указывала на то, что в Мексике они находятся уже довольно давно. Мексиканские власти несколько лет назад перекрыли границу для хиппи, так что такие лохмы и бакенбарды должны были отрасти уже к югу от границы.

Мы встали и пошли за ними. Официанты сдвинули для них два столика, а мы уселись за другой столик футах в двадцати. Активность на площади к тому времени заметно уменьшилась, магазины закрылись. Наступило время сиесты.

Компания расселась тесным кружком, полностью игнорируя окружающих. Их было слишком много для того, чтобы подсесть к кому-нибудь из них и познакомиться поближе. Я раскрыл меню. Майеру пришлось довериться моему вкусу. Я ухитрился найти самое простое решение и заказал цыплят «энчиладос», посыпанных сыром «чихуахуа» и запеченных в духовке. Официант сказал, что у них, к сожалению, нет «дос-экис», но если нам нравится темное пиво, то «негро-модело» вполне подойдет.

Появилась еще одна студенческая пара. Здоровенный парень с небольшой головой и живым тонким лицом, светлыми мягкими волосами и бородой, подстриженными «под Христа». С ним была маленькая гибкая негритянка с кожей цвета грифельного порошка и с африканской прической, состоявшей из массы тонких косичек.

— Пожелай мне удачи, — бросил я Майеру и легкой походкой направился к их столу. Там стоял один свободный стул.

— Можно присоединиться к вам на пару минут?

Они окинули меня быстрыми, одинаково настороженными взглядами и отвернулись, продолжая беседовать, как будто меня не было.

Тогда я сел и, вежливо улыбаясь, вклинился в их разговор.

— Ребята, я не в отпуске. Я не ищу развлечений, не пьян и не легавый.

Они неприязненно уставились на меня своими темными глазами. Девушка повернулась к своему дружку.

— Милый, тебе не кажется это странным? Похоже, у этого парня что-то вроде синдрома навязчивого общения.

Ее приятель, явно дурачась и довольно неудачно изображая старого глуповатого негра, прошепелявил:

— Эй, вы все слыхали, что стряслось с Джемимой?

— Нет! — завертела она головой. — А что же такое стряслось с доброй старой Джемимой?

— Ее замели легавые.

— Господи боже ты мой! Поди, досталось бедняге.

— Хрясь, хрясь, хрясь! — без улыбки произнес я.

— Шли бы вы отсюда, мистер, — сказала девушка. — Вон ваш друг уже скучает в одиночестве.

— Ребята, а попробуйте угадать, почему я к вам подошел?

Они переглянулись, и парень пожал плечами.

— Наверное, вас потянуло толкнуть небольшую речь, этакий монолог о терпимости и нетерпимости, о взаимопонимании и все такое прочее. Считайте, что вас уже выслушали, поняли и одобрили, так что можете валить отсюда в ближайший бар и оттачивать свое ораторское искусство там. Наврите себе, что вы свойский парень, которому решить проблему отцов и детей или устранить коммуникационную брешь — раз плюнуть.

Я не выдержал и расхохотался. Он был чертовски прав и в то же время ошибался. Я раскачивался вместе со стулом и продолжал хохотать. Сначала они смотрели на меня с недоумением, потом разозлились, потом начали потихоньку улыбаться и в конце концов тоже рассмеялись.

Переведя дыхание, я сказал:

— Меня зовут Трэвис Макги. Я из Форт-Лодердейл, штат Флорида.

— Дэлла Дэвис, — представил девушку ее спутник. — А я — Майк Баррингтон. — У него была большая мускулистая рука.

— Ну что, теперь моя очередь? — спросил я. Он кивнул. — Так вот, во мне есть масса разновидностей терпимости и нетерпимости, но я занимаю оборонительную позицию только в том случае, когда сталкиваюсь с такими проявлениями терпимости и нетерпимости, которых я в себе и не подозревал. А вообще-то, самокопанием занимаются только такие люди, у которых есть какие-то проблемы в вопросах секса. По-моему, у меня такие проблемы возникали лет в двенадцать, но уж никак не позже. Любой, кто об этом думает, знает, что между людьми всегда была эта ваша коммуникационная брешь. И я убежден, что если два человека заглянут в головы друг другу, то они так испугаются, что просто обделаются. Я же хочу пообщаться с вами, не влезая к вам в душу, вежливо и без всяких напрягов.

— Сдается мне, они не из угольной компании, — сказала Дэлла Майку и повернулась ко мне. — Когда мы заметили вас двоих, то сразу поняли, что вы не туристы. А к северо-востоку от города есть угольные разработки… О’кей, мистер Макги, давайте пообщаемся, но только в предложенных вами рамках.

— Если вас двоих месяц назад здесь не было, то общению конец.

— Мы приехали сюда второго… мая или июня, верно, милый? — Дэлла вопросительно посмотрела на Майка.

— Второго мая, — подтвердил тот. — А, теперь я понял, кто вы такой. Вы разыскиваете чьего-то дорогого бэби, чтобы уговорить вернуться домой к папочке. А когда вы найдете его или ее, то выложите билет на самолет, который нельзя сдать в кассу и получить деньги. Я угадал?

— Почти. Папочка остался дома во Флориде, потому что уже получил то, что хотел, да только не совсем. А его дорогая бэби уже вернулась домой. Еще в начале этого месяца, в гробу.

— А, все ясно. Как же ее звали, Дол?

— Гм… Доке? Нэке? Бэкс?.. Бикс!

Я положил на стол одну из фотографий и придвинул ее поближе к Дэлле.

— Это она?

— Да, она, — кивнула Дэлла. — Мы ее здесь встречали, но не общались. Группа, с которой она жила… Знаете, мы такими вещами не занимаемся. Понимаете, я не могу сказать, что я «за» или «против»… Свобода — это такая штука, которой каждый распоряжается по-своему. Майк, например, художник.