Въезжал он в Пушгоры со стороны Кокорино. Возле Серёгиного дома остановился. Долго давил электрический звонок на столбе тёмных старых ворот. Никто не откликнулся. Только пустолайка хрипло бесилась, просовывая чёрный нос в подворотню. Ладно, гадёныш, живи пока. Ведь и мамашка его сладко устроилась - завхозом на базе. Мамашка-то при чём? У колонки вымыл руки, горящее лицо, напился воды. От рычания болело горло, как от простуды.

На почте толпилась очередь - давали пенсию. У Игоря стояла рябь в глазах. Удавлю. Кастрирую. Её убью и себя.

– Паренёк, - спросила его впереди стоящая старушка, обернувшись несколько раз и тревожно вглядываясь в его лицо.
– Тебе нехорошо?

Красивая, должно быть, у меня морда: фотографию на холодильник повесить, чтоб дети не лазали.

– А валидола у вас нет ли, баушка?

– Так есть-ко... Прихватило, что ль?

– Да. Наверно, погода... Давление скачет. Можно две?
– спросил он, вытряхивая из стеклянного тюбика таблетки.

– Да возьми, конечно. Нам-то их только и оставили в аптеках. Вроде как рановато тебе на погоду реагировать.

– Перестройка, баушка. Теперь всё наоборот.

Игорь сунул одну таблетку в кармашек рубашки, а вторую кинул под язык. Мятная горечь растеклась во рту. Морда, надо полагать от того же корня, что и слово "мёртвый". И родственно французскому "merde" - дерьмо. Дрянь. Стерва. А "стерва" связано с немецким "sterben". "Ich bin sterbe", - последние слова Чехова.

Вот и всё. Её убивать нельзя. Себя глупо. Теле-мыло "Богатые тоже плачут", а красивые тоже дрочат. Мелодрама переходящая в трагикомедию. Дель арте. И Серёга тут не в курсах. Она мне мстит? Нет. О сестре печётся? Тоже нет. Развлекается от скуки. Увели девушку, прямо из стойла увели! Тоже мне, адвентист седьмого дня нашёлся! Не могу. Дауницу... Я же не зоофил! Не студент с физкультурного факультета - эти трахают всё с температурой 36 и 6, а могут и выше. У неё же слабоумие такой глубины, что дна не видно! Нет. А Марина? Потеряешь или уже потерял? Она же первая у тебя. И единственная. Как сказал бы Егор Осипович зоотехник Дантесов: "...ет". Валидол успокоил. Кровь уже не колотила в барабанные перепонки. Дышалось. "Хливкие шорьки пырялисть по наве". Зелюки, конечно, ещё хрюкотали, как мумзики, где-то глубоко в мове, но давление давило, не срывая клапанов, чувства чувствовали, стыд за истерику стыдил.

Игорь расписался в книге за деда, и кассирша отсчитала ему деньги. Он вышел на крыльцо. Домой, что ли, уехать в Питер? И хрена ль там делать? Театры разъехались. "Стояли вы на берегу. Не вы?" А кто? Наедут в августе абитуриенточки - а? Несовершеннолетние и совершенно летние, тёплые, загорелые. Раздолье! Разгуляй! При своей-то квартире! Он сел на велосипед и покатил на турбазу. Водки в магазине даже на турбазе нет. Придётся снова пить pervach "Дедов". Жрачки какой купить, тушенки, селёдки... Хотя у деда полны закрома - и погреб, и холодильник. "Pohreb" по-чешски "похороны". Ассоциации, однако...

Подкатил к аптеке. Но войти сразу не смог. У веранды ресторашки "Талон", по утрам и днём работавшей как столовая, стояла стайка давешних мотоциклов. Игорь подошёл к ней, к стайке. Среди трёх "цундапов" (семилеток, но почти новых), "кавасаки" (одна штука, красивая), был один старенький "харлей" - но всё-таки "харлей"!
– и одна молодка-"ямаха". И "Ява" краснела среди них бедным родственником. Рокеры-то были явно не нищие. Не нуждающиеся трудящиеся. А скорей и не трудящиеся вовсе. Почему я не ношу с собой ножа? Дыр бы в шинах сейчас наколол бы! "Ява"-то тебе чего сделала? Игорь положил ладонь на заднее сиденье, и его снова обожгло. Вышел Серёга.

– Эй! Тебе чего?
– угрожающе спросил он.
– А, это ты! Привет!

– Здорово, Серж! Твоя самая красивая была бы, если б не японки.

– Не говори. Сам обслюнявился. Где они их берут?

– Где берут? В Германии, теперь сплошь западной. Нонеча Стены-то нет. Проходят сквозь.

– Вот как надо бабло рубить. А не копейки тут сшибать.

– А ты их катаешь?

Сергей покивал головой.

– Где был? Что показывал?

– Пока в Петровском да Михайловском. Завтра в Тригорское.

– Только ночью там не шебуршите. У моего деда бердан казённый, заряженный.

– Дробом?

– У-у-у! Картечь. А сегодня что ещё в программе?

– Купаться да вечером дискотека. Приходи.

– Купаться? На Кучане?

– Ага, на пляж, если хочешь.

И Серёга ушёл. Ничего не понял Игорь. То есть, она ему про меня не рассказала. Он про неё тоже не заикнулся - такой наркисс похвастаться бы тёлкой не раскис. Ладно. Инфу получил. Где искать знаю. Отслежу, что она с ним задумала.

В аптеке ничего от люмбаго кроме скипидарной мази не было. Взял ещё горчичников и вазелина - банки ставить. Был муравьиный спирт. Надо - не надо? В "Андрее Рублёве" Феофан Грек ноги муравьями лечит. Продавщица подозрительно на него посмотрела.

– Да не буду я его пить. Самогоном обойдусь, если что. У деда радикулит, спину растирать.

Продавщица покивала головой и выставила пару склянок. Вся пенсия и ушла ни на что.

– Пойду в Гайки, на пасеку. Пчёлами лечиться буду, - сказал дед Лазарь, когда Игорь вернулся.