Мы подкрались к фасаду дома и почти уткнулись носами в сетку. Птицы, те, что посмелее и полюбопытнее, слетели со своих лиственных насестов и кружили перед нами. Наверное, надеялись на хлебные крошки, но мы с собой ничего не прихватили. Сквозь густые заросли плюща удалось все-таки заглянуть в одно из окон первого этажа: за ним находилась вроде бы совершенно пустая комната, но там стоял такой густой сумрак, что толком ничего и не было видно, разве что большую потемневшую от времени картину на стене. За соседним окном открывалась та же комната. Вдоволь наглядевшись, я решила, что мы не осрамились, задуманное исполнили и можем с достоинством ретироваться.

У Элисон, однако, были иные планы.

– И куда ты теперь собралась? – сдавленным от страха голосом спросила я.

– Да брось, здесь никого нет.

– Это еще не факт!

Я поторопилась догнать ее – Элисон как раз сворачивала на тропинку, пролегавшую вдоль боковой стены.

– Что мы здесь ищем, объясни? – потребовала я.

– Не знаю, – ответила Элисон, зорко поглядывая по сторонам. Тропинка была усыпана мусором, сбоку стояли три зеленых мусорных бака, набитых доверху. Я обратила внимание на старые кисти и банки из-под краски. – Просто хочу поразведать… понять, что это за…

Она запнулась и умолкла. А точнее говоря, остолбенела и впилась глазами в длинное узкое окно на тыльной стене дома. Окно располагалось у самой земли, ниже, чем комната, в которую мы прежде заглядывали. Цокольное окно, иными словами. За пыльным стеклом в грязных разводах сияла желтым светом мощная лампа. А чуть поодаль мы явственно увидели человеческую фигуру, словно прятавшуюся от света.

Он (либо она) стоял (или, скорее, сидел) совершенно неподвижно, боком к нам. Лицо терялось в тени, и все же удалось разглядеть короткий приплюснутый нос, острый подбородок с обвисшей кожей, пряди редких нечесаных волос, спускавшиеся почти до плеч. Вот и все, но Элисон и этого хватило, чтобы объявить шепотом, исполненным ужаса:

– Это он! Ну, то есть… она… оно… короче, неважно… – И наконец итоговая фраза, специально для ошалевшей меня: – Этого человека я видела вчера в лесу!

Уставившись друг на друга, мы медленно осознавали ситуацию. Ни Элисон, ни я не находили объяснения увиденному, мы не понимали, в чем тут дело, но не сомневались, что наткнулись на нечто невероятно важное, зловещее, таинственное и потенциально разрушительное. Ничего более поразительного и чрезвычайного ни с одной из нас прежде не случалось.

Внезапно под крышей дома распахнулось окно и раздался женский голос:

– ЭЙ! ВЫ ДВОЕ!

Мы даже не стали смотреть, кто там гневно орет на нас, просто тотчас же дали деру: через сад, по Лишнему переулку – мы и не предполагали, что умеем так быстро бегать.

Тем же вечером, когда совсем стемнело и вез де погасили свет, а я уже засыпала, Элисон озарило.

– О. Боже. Мой. – Она словно с трудом подняла голову, потом села в постели. – Кажется, до меня дошло. Я знаю, что творится в том доме.

Я тоже села, ожидая продолжения.

– Ну?

– Ты смотрела «Психо»?

– «Психо»? Кино? Издеваешься? Конечно, я не смотрела «Психо».

– Но ты ведь слышала об этом фильме?

– Я слыхала, что это самое страшное, самое жуткое кино на свете. И что? – Я не смогла удержаться, чтобы не задать вопрос, хотя ответ был более чем предсказуем: – Только не говори, что ты смотрела. Это же неправда?

– Правда. Моя няня приносила диск, мы вместе смотрели года три назад.

– Твоя няня? – Каждая новая подробность из жизни Элисон наполняла меня смешанным чувством оторопи и зависти.

– Ну да. Она классная. Но ты ведь в курсе, про что этот фильм?

– В общих чертах. Лучше напомни, что там происходит, – ответила я, не имея ни малейшего понятия о сюжете.

– Один чокнутый парень – он и есть псих – живет в большом старом доме при шоссе. Рядом с домом мотель, парень им заправляет, и вот приезжает одна девушка, останавливается на ночь, а он убивает ее, когда она принимает душ. Потом является ее сестра, она ищет ту девушку, знакомится с парнем и сразу понимает, что он типа психо, и тогда она пробирается в большой старый дом, чтобы найти его мать, потому что она решила, что он держит ее взаперти или еще как-то мучает. Спускается в подвал, и там в кресле сидит его мать. Только она мертвая.

– Мертвая?

– Ага. И главное, давным-давно мертвая, много лет, и он все это время хранит труп в доме. Иногда он спускает его в подвал, иногда поднимает в спальню и укладыват в постель.

Я попыталась обдумать действия этого психо и тут же наткнулась на некоторое практическое неудобство:

– Разве люди не начинают… попахивать, когда они пролежат мертвыми несколько дней?

– Он ее замариновал, – деловито сообщила Элисон.

В моем воображении возникло старушечье тело в громадной банке, залитое той же противной на вкус жидкостью, что и маринованный лук в банках, хранившихся на нашей с мамой кухне. Как такое возможно проделать, было выше моего разумения, но на данном этапе маринадная проблема волновала меня меньше всего.