Во время моего последнего свидания с Помаре я просил ее присматривать за Рарагю. Старая королева покачала головой. «И все же, Лоти, — сказала она, — что из этого могло выйти?»

— Я возвращусь, — неуверенно сказал я.

— Лоти! Твой брат тоже должен был вернуться. Вы все так говорите, — продолжала она медленно, как будто вспомнив что-то из собственной жизни, — вы все так говорите, когда уезжаете. Но британская земля (te fenua piritania) так далека. Сюда мало кто возвращается.

Вечером мы с Рарагю сидели на веранде нашей хижины. В траве стрекотали кузнечики. Пышные ветви апельсиновых деревьев придавали нашему дому заброшенный вид, нас накрывали их причудливые густые кроны.

— Рарагю, — спросил я, — неужели ты более не веришь в Бога, которому когда-то так горячо молилась?

— Когда человек умер и уже погребен, — медленно ответила Рарагю, — кто может его воскресить?

— Между тем, — продолжал я, — ты веришь, что, возможно, они сейчас рядом, что они там, за деревьями.

— А, да, — сказала она, вздрогнув, — может быть, Тупапагу существуют. После смерти приведение некоторое время бродит по лесу. Но я думаю, что Тупапагу тоже исчезают, со временем теряя человеческий облик, и тогда — конец!

Я никогда не забуду ее свежего, детского голоска, высказывавшего на своем нежном языке такие мрачные мысли…

Наступил последний день. Солнце Океании взошло так же весело, как и всегда. Страдания изменчивого людского рода не имеют ничего общего с вечной красотой природы и не отменяют ее стихийных празднеств.

С самого утра мы были на ногах. Предотъездная суета часто отвлекает расстающихся от печальных мыслей, так было и с нами. Нам надо было упаковать морские трофеи: раковины и редкие звездчатые кораллы, которые в мое отсутствие высохли на траве в саду и теперь напоминали тонкую белоснежную ткань.

Рарагю была необыкновенно деятельна и много работала, что непривычно для таитянок. Я чувствовал, что сердце ее разрывалось оттого, что я уезжаю; она опять становилась самой собой, и у меня появилась надежда. Нам оставалось уложить еще много вещей, над которыми многие бы посмеялись: ветки гуавы из Апире, ветки из нашего сада, кора кокосовых деревьев, в тени которых стояла наша хижина. Увядшие венки, которые Рарагю носила в последние дни, я тоже брал с собой, как и букеты из папоротников и цветов. Рарагю добавила еще рева-рева в ящике из ароматного дерева, и венки из соломы, которые она велела для меня сплести. Все это составляло мой солидный багаж.

Около трех часов мы окончили наши приготовления. Рарагю оделась в свою лучшую белую кисейную тунику, приколола гардении к распущенным волосам, и мы вышли из дома. Напоследок я хотел еще раз увидеть Фааа, большие кокосовые пальмы и коралловый берег; хотел еще раз взглянуть на любимые пейзажи Таити, посмотреть на Апире и искупаться в ручье Фатауа. Хотелось попрощаться со всеми здешними друзьями — мне трудно было их покидать. Между тем часы шли, и мы не знали куда кинуться.

Только тот, кто покидал навсегда дорогие сердцу места и близких людей, может понять эту беспокойную печаль, причиняющую физическое страдание… Было уже поздно, когда мы дошли до источника Фатауа в Апире. Там все было по-прежнему: на берегу отдыхало избранное общество, которым заправляла негритянка Тегуара. Веселые и беззаботные молодые женщины плавали и ныряли, как наяды. Мы подошли поздороваться с друзьями и знакомыми. При нашем приближении смех прекратился — нежное и серьезное лицо Рарагю, ее длинное белое, как у новобрачной, платье, ее грустный взгляд наложили на все уста печать молчания.

Таитяне чувствительны и уважают печаль. Они знали, что Рарагю была женой Лоти, что нас соединяет не пошлое, низменное, а настоящее чувство, и знали, что в последний раз видят нас вместе.

Мы свернули направо, на знакомую тропинку. Немного дальше, под тенью печальных гуав, находился уединенный источник, на берегу которого протекло детство Рарагю и на который мы, бывало, смотрели как на нашу собственность. Мы встретили там двух незнакомых девушек, прекрасных, несмотря на резкость их черт. Сидя на камнях посреди ручья и опустив ноги в воду, они пели песню Маркизских островов. Завидев нас, девушки убежали, и мы остались одни.

Мы не приходили сюда со времени возвращения «Rendeer» на Таити. Оказавшись вновь в этом, когда-то принадлежавшем только нам, уголке мы были глубоко взволнованы и безмерно счастливы.

В этом месте все было по-прежнему, воздух был свеж, нам был знаком каждый камушек, каждая ветка — все, даже водяная пена. Мы повесили одежду на ветки и погрузились в воду, мечтая опять, в последний раз, поплавать в волнах Фатауа на закате солнца. Ручей бежал по блестящим камням, между которыми росли хрупкие стволы гуав. Ветви их сплетались над нашими головами, отражая в воде резные листья, а спелые плоды падали в ручей, дно которого было усеяно гуавами, апельсинами и лимонами.