— Да, я понимаю вас… но время, Александр Борисович! Уходит драгоценное время.

— Я бы рад приказать: «Остановись, мгновенье!», но, боюсь, ничего у меня не выйдет. Это ведь как искусственно ускорить рождение ребенка…

— О Господи, как мы научились все излагать… Это я не про вас, Александр Борисович, нет. Но вот я что подумал в связи с этой, независимой от вас, затяжкой времени. Скажите, как на духу, может, нам стоит плюнуть на все это дело? Ну, написали, ну, еще найдется какой-нибудь проходимец, но если на каждого терять драгоценное время, никакой жизни не хватит! Не прекратить ли нам расследование? Просто и без объяснения причин? Автор, вы говорите, найден, и черт с ним! Извиняться он наверняка не собирается. Я ему встречных обвинений выдвигать не буду, рожей, как говорится, не вышел. Вы можете передать вашему генеральному такие мои соображения?

— Я думаю, что будет гораздо правильнее, если это сделаете вы сами, Кирилл Валентинович. Впрочем, если не желаете беспокоить прокурора, можете переговорить с Константином Дмитриевичем и забрать свое заявление. Я уверен, он постарается вас понять. А я в данном случае обычный следователь, мне прикажут — я исполню. Не больше. Инициативу прекращения этого, — он подчеркнул последнее слово, — дела производством мне брать на себя не к лицу. Кстати, и общественная реакция, если вас интересует мое мнение, может быть отрицательной. Но все зависит от вашего личного решения.

— Может, вы и правы, — задумчиво ответил Степанцов. — Что ж, во всяком случае, спасибо за дружеский совет. Я подумаю. Всего доброго.

«И где он углядел мой дружеский совет?» — удивился Турецкий.

И он стал размышлять, как позвонить Оксане и не повесить при этом на собственную шею очередной груз трудновыполнимых, хотя наверняка и приятных, обязательств.

Позвонил Костя и спросил, чего хотел Степанцов. Уже доложили! Предложил зайти.

— Чего вид такой встрепанный? — спросил у Александра сразу, едва тот открыл дверь. — И где ты по ночам шляешься? Дозвониться невозможно.

Несмотря на миролюбивый тон вопроса, Турецкий разозлился. Но счел нужным ответить совершенно ледяным тоном, что он давно не мальчик, и ему заботливая бонна не нужна.

— Ну, не нужна, значит, не нужна, — Костя пожал плечами и добавил: — Да ты садись, не стой, в ногах, говорят, правды нет.

— Ее нигде нет, — безапелляционно «отыграл удар» Турецкий. — Тебя интересует звонок Степанцова? Я ему только что предложил обратиться со своей просьбой о прекращении его дела производством напрямую к генеральному либо к тебе.

— А зачем? Сам, что ли, не можешь?

— Прекратить дальнейшее расследование? Да ради бога. Если его не волнует общественный резонанс, почему он меня должен волновать? Его, как я понимаю, вполне устраивает тот факт, что лично мне известна фамилия автора статьи.

— А почему я не знаю?

— И ты знаешь, только забыл. Липским его зовут, Львом Зиновьевичем.

— И доказано?

— Теоретически.

— А практически когда?

— Когда у меня в руках окажется его пишущая машинка и ее шрифт будет идентифицирован с текстом оригинала.

— И как скоро это случится?

— Если ждать, когда он приедет сюда, то в конце июня. Если вы решите отправить меня в командировку в Штаты — на неделю с небольшим, чтобы я успел обнаружить машинку и провести ее идентификацию, тогда можем рассчитывать на первую декаду будущего месяца.

— А как ты ее будешь искать, идентифицировать? Как ты, вообще, все это себе представляешь?

— Ты забываешь, что у меня в Штатах есть одна темнокожая подруга, которая за меня душу дьяволу заложит.

— Это Кэтрин Вильсон, что ли? Так она ж в нью-йоркской полиции, по крайне мере была, а Липский твой, если не ошибаюсь, проживает в Бостоне. Кажется, это не одно и то же, нет?

— Это тебе отсюда кажется.

— А что, — после паузы задумчиво заметил Меркулов, — в этом, пожалуй, есть своя истина… Надо подумать.

— Вот-вот, вы подумайте, посоветуйтесь, а я пока…

— А ты пока хамить мне тут не будешь! — вдруг строгим голосом сказал Костя. — Не изображай из себя непонятого гения. То, что авторство выяснил, молодец. А то, что ведешь себя как… извини, плохо. А дома надо ночевать даже тогда, когда жена в отпуске.

— Да ночевал я, просто поздно приехал, вон Славка подтвердит. Ты спроси, не стесняйся. Стукачами тут все обзавелись, продохнуть невозможно…

— Ну вот, а я про что? Потерянный ты для приличного общества человек, Саня. А жаль. Очень жаль…

— «Вот и все. А все-таки мне жаль их, рыжих, не увидевших земли», — процитировал Турецкий.

— Ты про что? — нахмурился Меркулов.

— А про лошадей. Они утонули в океане во время Второй мировой войны. Борис Слуцкий — классика, Костя! — и укоризненно Покачал головой.