Шрифт:
— Сделай что-нибудь!
Подталкивая, будто танк, кресло своего брата, вперед прорывается Мари Бодуэн. Все сразу смолкают.
— Должен сказать, — произносит тихим голосом Жорж, — что мне, дорогая Жанина, столь многим обязанному Дикки, чрезвычайно больно думать, что он разочаровался в нас.
Печальный гул одобрения был эхом этих слов.
— Мне так хотелось чем-то отблагодарить его за то, что он для меня сделал! Помочь в тот момент, когда на него обрушилась людская злоба… Я никого не хочу обвинять, но все же в Кабри не удалось поставить мое кресло в зале. Я прекрасно понимаю, что говорю только о себе, но я ведь заметил, что мое присутствие кое о чем все же свидетельствует, не правда ли, внушает определенное уважение, способствует, пусть в незначительной мере…
— Он прав, — поддержал его Марсьаль с такой убежденностью, что даже стал заикаться. — А на а… на аренах нас посадили так высоко, что весь эф… весь эффект пропал, и все же я кричал, да, я орал, могу прямо это сказать, а где были другие в то время? В четвертом, в пятом ряду… Я, Жанина, рыдал от злости, рыдал, клянусь вам, правда, Жан-Пьер? Я знаю, что кое-кто иногда пропускал концерты в последнее время, потому что их приглашали в гости, ведь у нас столько друзей на побережье, но это все же не главное для нас, и если бы Жанина сказала, что возникли осложнения, мы бы на брюхе приползли, потому что для нас Дикки — прежде всего! Правда, Жан-Пьер?
— Правда, — коротко поддакивает Жан-Пьер. — Нам ничего не сказали по поводу распродажи билетов.
— И что же мог подумать о нас Дикки? Крысы бегут с корабля, вот что, наверное, он подумал! Тогда как мы жизни бы не пожалели… В Кабри я ведь пошел к нему в уборную сказать, что мы ничего не знали, что верны ему и теперь не пропустим ни дня, что все эти мерзавцы… в общем, все, что мы думаем, правда, Жан-Пьер? Так вот, он едва ответил мне. Он считает, что его предали!
Слезы навернулись у него на глаза. Жанина окончательно сникла, ее стареющее лицо являло жалкое зрелище, и если бы не волевое усилие, оно, наверное, совсем бы перекосилось. Она попыталась возразить, но безуспешно. Они были правы.
— Мы тоже могли бы пустить в ход кулаки, — добавил бледный от ярости Марсьаль.
— Вечно эти предрассудки!
— Мы могли бы подняться на сцену, могли…
— И что только подумал о нас Дикки!
Это был великий плач, искреннее самобичевание, жажда жертвы и преданного служения, даже если их отвергнут, не оценят… «Двойняшки» откровенно рыдали. Эльза была очень взволнована, хотя старалась не терять самообладания. Марсьаль и Жан-Пьер разглагольствовали о своей преданности и воинственных намерениях. Пятидесятилетние супруги Герен пытались что-то сказать о своей верности Дикки, но добиться, чтобы их выслушали, им не удалось. Ванхоф объяснял Жанине, что ей следует делать. Опоздавший мсье Морис откровенно признался, что вопрос о несостоятельности председательницы напомнил ему подобный же эпизод из его собственной карьеры, относящийся к 1952 году. Группа парней (в числе которых, естественно, был Дирк) предложила поколотить «Детей счастья». Просто так, без всякого повода.
— Но они все же помогли Дикки, — запротестовала Аделина.
— Если бы они были настоящими фанатами, они бы присоединились к остальным. А они все время держатся особняком, смотрят на нас свысока…
— Сегодня утром мы отправились из Йера автостопом, естественно, нам не нужны их подачки, но поскольку они оказались на той же площадке в кемпинге, я попросил у шофера немного горячей воды, заметь, горячей воды, не кофе, у меня был свой растворимый кофе, но кончился газовый баллон, так вот, он мне и отвечает: «Ты бредишь, в этом автобусе нет воды» — и в это время я заметил, как один из парней наливает воду в чашку, в метре от меня!
— Они просто сумасшедшие! Все время повторяют какие-то фразы, всегда одни и те же, читают их по какой-то книжечке…
— Кажется, по пятнадцать минут в час они молчат…
— Не пьют спиртного…
— Они хотят отнять у нас Дикки! — закричал кто-то.
И козел отпущения сразу найден: Жанина.
— Надо было провести собрание всех секций…
— Надо было предложить свои услуги для наведения порядка…
— Могли бы также и над песнями поработать. Мы знаем их, но это не производит особого эффекта. Жанина, ты должна была сказать нам…
— Жанина, ты могла бы выбрать группу фанатов, заранее послать их в города, чтобы они распространяли… ты могла бы…
— Но я здесь вовсе не для того, чтобы выполнять работу пресс-службы, — неосторожно вспылила Жанина.
— И все же надо было бы знать, — сказал Дирк, — для чего именно ты находишься здесь. Для того чтобы помогать Дикки или чтобы любовью заниматься?
Жанина не сдержала крика. Затем разрыдалась.
— Так и есть! Вы правы!.. Я должна была подумать…
Она признавалась в своем падении. Дейв поглотил ее. Ожидание, надежда, частые разочарования и удовлетворение страсти — иногда — заставили ее забыть о своем долге.
— Я ошибалась! Это так, вы правы… Я уйду с этого поста… Я уже недостойна… недостойна его…
И тут ее пожалели. Такая полная капитуляция, столь беспощадная самокритика и очевидное отчаяние вызывали сочувствие. Черная тушь, стекающая с ресниц по ее несчастному лицу, трясущиеся, совсем как у старухи, руки, и эти причитания… Потрясенные девушки бросились к ней.
— О нет, мы этого не хотели! Не плачь, Жанина!
И наступила великая минута всеобщего умиления, несколько испорченная сообщением (поступившим от проходившей мимо официантки, которая при виде этой трогательной картины от неожиданности остановилась), что в почтовый зал напитков не подают. Хриплым от волнения голосом Эльза заявила, откашливаясь, что «смерти грешницы» никто не жаждет. Г-н Ванхоф, увлеченный этим добрым порывом, сказал, что если прислушаться к мнению тех, кто знает толк в организационных делах, все еще можно поправить. Марсьаль и Жан-Пьер горячо поддержали его. Заговорили о том, что «не надо бросать первыми камень», и за несколько секунд Жанину снабдили таким количеством носовых платков, что она могла сложить из них целую гору!