— Мы бывали, отец Никодим, не раз в этой купели… Или забыли нашу историю? Я подумал о другом. Вот мы работали с вами шоферами. Часто на морозе мотор никак не заводился. Чихал, с трудом проворачивался, потом глох. Не это ли происходит с тем, что затеял Радимов? Какой такой мороз не позволяет раскрутиться? Вечная мерзлота в душах?

— Этого я не знаю… — сказал отец Никодим. — Могу лишь предположить, что каждому народу или человеку отведена своя мера страданий или своя цена, которую он должен заплатить за истину…

— Уже поздно, отец Никодим, — сказал я. — Утром встанем пораньше.

Утром я отвез его домой. Дорогой он молчал, глядя прямо на дорогу. Я думал о том, что предстоит. О том, что происходит. И о том, что следует сделать.

Когда мы подъехали к его дому, женщина с двумя детьми вышла к нам, держа их за руки. Она обняла отца Никодима, припала лицом к его груди. Дети стояли рядом и смотрели исподлобья.

В филармонию я приехал уже под вечер. Там все шушукались небольшими группками, а при виде меня смолкали и отводили глаза.

Что, уже началось? Я посмотрел на всякий случай на доску объявлений. Никаких новых приказов не было. Хотя, кроме меня, отдавать их было некому. Но мало ли…

— Всем на репетицию! — сказал я. — Вы что, не слышали?

— Это вы не слышали, — сказала мне староста. — Вышло распоряжение. Все руководители и начальники в нашем Крае должны пройти аттестацию. Без этого никого не допустят к работе.

Я смерил ее взглядом. Певичка не ах, строила глазки, постоянно напрашивалась на общественную работу, полагая, что этим можно компенсировать отсутствие вокальных данных.

— Где Елена Цаплина? — спросил я. — Я принял ее в наш хор. Она приходила?

— Приходила, — сказал наш концертмейстер. — Но у нее нет слуха! Не говоря уже о голосе.

— И вы ей об этом сказали.

— Дали понять, — улыбнулся он. — А что, Павел Сергеевич, решили заработать пару-тройку очков у новой власти? Ведь ее дядюшка как пострадавший, возведенный в сан мученика, теперь в фаворе.

— Павел Сергеевич хочет спасти нашу филармонию! — заговорили другие. — А вы с вашей принципиальностью, Борис Моисеевич, можете только все испортить! Не может петь? Ничего, потерпим. А то довели девчонку до слез и отослали… Разве можно так?

— Ну-ну… — саркастически заулыбался концертмейстер. — Ее примете, а меня увольте! Это я вам советую, если еще не догадались. И новой власти, то бишь аттестационной комиссии, так и доложите. Вас поймут и оценят. Гуд бай! Всем гуд бай!

Он приподнял шляпу и направился к выходу. Я догнал его уже на улице.

— Боря, не глупи, прошу тебя!

Он смерил меня взглядом. Отвел плечо, за которое я его остановил.

— Только без рук!

— Останься, не дури… Как-нибудь объясню. Нужно так, понимаешь? Я предложил ей это место еще до всех этих событий.

— Провидец! Кто б мог подумать! Только в столицу съездили, и все-все просчитал дальше других. Это когда ты так разобрался? Когда нас из гостиницы выкинули?

Я смотрел в его глаза. Он щурился, презрительно улыбался, но, похоже, сохранял еще надежду, что тут что-то не так… Диссидент, правда внутренний, привыкший, что все рано или поздно предают, и к этому всегда надо быть готовым. А сам очень предан музыке. Из-за нее отказался уезжать, хотя имел вызов.

— Эх, Паша, Паша… — сказал он. — Что, сказать нечего?

— Нечего, — согласился я. — Потому что ничему не поверишь. Ты ведь не сможешь признать, что бываешь не прав?

— Нет ничего проще, Паша, быть пророком в нашем отечестве. Каждый циник у нас предсказатель, не хуже Кассандры или Иезекииля.

Я пожал плечами, но не уходил.

— Пойми, я не вру! — прижал я руки к груди для убедительности. — Самому противно. Но уж так совпало… Она пришла к нам с гор, ей некуда деваться. А этот мученик Цаплин бросил ее здесь на старую бабку.

— О Боже! — вздохнул Борис Моисеевич. — Эту страну погубят совестливые люди, ищущие положительные черты у негодяев, чтобы их оправдать. И потому пришло время крыс, а всем котам пришло время скрываться. Пошли назад в филармонию, а то на аттестации тебе припишут саботаж и неумелую работу с кадрами…

Через час я приехал на аттестацию, проводившуюся в административном здании ипподрома.

В приемной была очередь, и я узнал прежних советников Бодрова и моих собутыльников — заваптекой и директора банно-прачечного комбината. Они сделали вид, что впервые меня видят.