Он тряс головой, глаза возбужденно блестели.

— Может, помолчим? — спросила Ирина. — Сегодня ты невозможный!

— A y меня полно вопросов накопилось! — продолжал он. — Ты зачем Ленку мою, племянницу, к себе приблизил, в хор устроил? Я вот смотрел сегодня: она или не она? Потом вижу: она!

— Что же ты ее не позвал? — спросила Ирина.

— Для прокуратуры это не факт, а для меня бесспорная улика. Совесть заела! Вот так, Паша, не делай добрых дел!

— Ну все тебе не так, — сказала Ирина. — Всякое лыко в строку.

— Я только понять хочу! — сказал он. — А ты не встревай!

— Ну кругом перед вами виноват! — сказал я. — И не отопрешься.

— Но петь-то она никогда не могла, — склонился он ко мне. — Уж это я точно знаю. Я сегодня наблюдал специально. Рот открывает и все невпопад. Как тут не заподозришь? Я правильно говорю?

— У нее, если не ошибаюсь, ребенок? — спросила Ирина. — А ты ее там одну оставил!

— А ты не защищай его, не защищай! Сам скажет, если есть что. Оставил… Может, она сама не захотела? И в радимовских потехах участвовала! Первой красавицей стать захотела! Корону ей подавай. А у самой живот на нос лезет.

— Запямятовали вы, Роман Романович! — сказал я. — Как сами выторговывали для нее второй приз.

— Просил. Да. Преодолевая отвращение! А что делать? Говорил, чтоб не смела, а она — ни в какую! Что мне оставалось, если сама не отказывалась, как ее ни просил! Вот ты бы на моем месте, а?

— Успокойтесь, — сказал я. — Она мне никто. Жалко ее стало, вот и взял к себе.

— Значит, в любовницы к тебе тоже не годится? — снова насел он. — Рылом не вышла или еще чем? Полкрая обрюхатил, а наша ему не подходит, видишь ли! Из идейных побуждений!

Ирина тряслась от беззвучного смеха. Я тоже прыснул, не выдержав. Цаплин озабоченно смолк, потом снова захохотал, перекрывая шум двигателя.

— Вот так, Паша! Не делай добрых дел! Чтобы тебя не подозревали! Правильно я говорю? — И хлопнул меня сзади по плечу.

Потом замолчал, довольный, и снова захрапел. Я искоса посмотрел на Ирину. Мне показалось, что она быстро смахнула слезинку с глаз. Что, действительно, их связывает? Что общего? По виду — юная журналистка, влюбленная в своего шефа-громовержца, не испугавшегося всесильного Радимова. И понемногу разочаровывающаяся…

Надо ей в этом помочь — в разочаровании. Которое должно непринужденно смениться новым очарованием. Попробуем, пока этот спит. Получится, не получится…

Я положил ей руку на колено, по-прежнему глядя прямо перед собой. И замер. Она тоже замерла. По моей руке туда и обратно сплошными потоками пошли встречные импульсы. Потом она попыталась, впрочем не очень настойчиво, убрать мою руку, но я только крепче сжал колено. Потом снял.

Мы прислушивались к сопению на заднем сиденье, иногда переходящему в храп.

— Павел Сергеевич! — сказала она наконец. — Я знаю, почему вы согласились с нами ехать и выслушивать этот бред.

— Ну почему бред? — зевнул я. — Нормально… Немного вранья, чуть-чуть шантажа, остальное на пушку.

— Но ведь вы, именно вы, Павел Сергеевич, заглянули тогда к нам в окно. Я не могу ошибиться. Я узнала вас по глазам. Они у вас такие, знаете, шалые. Женщинам должно нравиться. А вы, кстати, этим пользуетесь.

Я чуть было снова не положил руку на ее колено, однако она это почувствовала и оттолкнула локтем на полпути.

— Только не надо. Не место и не время. Я ведь серьезно!

— Что серьезно? — спросил я. — Бросьте… Неужели кому-то скажете, что были на даче ночью у женатого человека? И признаете тем самым вашу тайную связь?

Цаплин перестал сопеть, что-то неясно промычал и захрапел.

— За кого вы меня держите? — продолжал я. — Вы неглупая женщина. Сами знаете, чем я занимаюсь и что это мне дает. Неужели мне так не хватает каких-то заказных убийств? За один концерт сегодня я заработал больше, чем за это. Меня подставили, использовали, неужели не ясно? Точно так же меня постараются использовать, чтобы я убрал Радимова, поскольку уже впутали в эту историю и мне ничего уже не остается… Подумайте сами! — Я положил руку на прежнее место, и она не шелохнулась. — Я мог бы соврать, что пылаю к вам страстью и потому за вами подглядывал. И мне могут поверить! Вы ведь такая привлекательная, обворожительная… Разве этого не может быть?

Она жалобно посмотрела на меня. По-моему, ей запомнятся только две последние фразы. А колено даже подвинулось в мою сторону.

— То есть это не нужно никому! — продолжал я. — И Романа Романовича просто используют, как использовали когда-то меня. Осторожно, незаметно, искусно. Вы не согласны со мной?

Я повернулся к ней, а моя рука продвинулась чуть выше.

— Я не знаю, — помотала она головой. — Я запуталась окончательно. Сегодня я слушала и думала: «Не может этот человек, так тонко переживающий музыку, такой мужественный и одновременно возвышенный…» Не надо только, я прошу вас… — Она аккуратно, чтобы не обидеть, сняла мою руку. — Вы портите мое мнение о себе.