— Ну вот, опять… — сказал я. — Завели все ту же пластинку. С таким аппетитом, да такие мысли…

— Да, после того как меня покормили эти добрые женщины, я в самом деле не могу наесться, — согласился он. — Но это ничего не значит.

— Посмотрим, — сказал я. — Вот завтра выйдут газеты с вашей беседой…

— Завтра не выйдут, — улыбнулся он. — И не послезавтра. А после выборов, в понедельник или во вторник. Так мы договорились. И я верю, что он не подведет… Но что мы все обо мне. Почему не пригласить Наталью? Я хочу полюбоваться на нее. Очень светлое лицо, такие теперь редко увидишь…

Назавтра, в субботу, ему стало гораздо хуже. Он уже не вставал. Мы с Натальей приготовили ему овсянку, но он не смог ее есть. С трудом говорил и старался улыбаться. Пару раз мне показалось, что он хочет видеть Марию. Наталья с ним осталась, а я поехал искать Марию, толком не зная куда. Нечипорук, объяснили мне в общежитии, давно здесь не живет. Женился на Алене-Сероглазке и увез ее к себе на родину.

С тем и пришлось мне вернуться. Наталья кипятила травяные отвары и шепнула, что вызвала тайком от него врача, но хозяин его прогнал.

Я подошел к его постели и сказал, что Марии нигде нет.

— Ну ладно, — с трудом произнес он и прикрыл глаза. — Скоро мы все опять будем вместе. И Мария, и Рома, и ты… А пока живите.

В воскресенье я поднялся к нему и поразился его виду. Он спал, сладко причмокивая во сне, свежий и румяный, как если бы напился младенческой крови.

Приоткрыв один глаз, он хитро посмотрел на меня.

— Хотел проверить твою преданность. Ты, как всегда, на высоте, но, по-моему, недовольства больше, чем преданности, а разочарования — чем радости.

И сам вскочил на нош, засмеявшись. Потом отбил чечетку. Открыл окно, вдохнул полной‘грудью.

— Как хороша жизнь… Но я в твоих руках. — Он повернулся ко мне. — Это перебор, я знаю. Ты стал совсем другим, Паша. Хозяином. И нам будет тесно в одной берлоге. Тем более, что на носу выборы. Это последнее мое задание, дорогой мой. Последнее твое убийство. Убей меня. Только чтобы не очень больно. Пришла пора тебе взять власть. Мой совет — подбери себе телохранителя. Такого, как сам. Так какой способ ты выберешь?

Умирал он тяжело, цепляясь за меня руками, не отпуская. Все время что-то хотел сказать. Хватался за сердце, плакал без слез, кривясь и мыча замирающим голосом.

Я поднял его на руки и стал носить, как маленького, по комнате.

Он казался невесомым… Как будто ему стало легче, он приоткрыл глаза, попытался улыбнуться и что-то сказал. Кажется, просил прощения. Потом дернулся, вытянулся, изогнулся.

Я заплакал и опустился с ним на пол. Смотрел, как разглаживается лоб, вваливаются щеки. И так сидел с ним на руках, пока не приехала Наталья.

— Что вы сидите в темноте? Я звонила, звонила… — И охнула, увидев труп. С трудом мы расцепили его пальцы, впившиеся в меня, уложили остывающее тело, закрыли ему глаза. Потом обмыли.

…Казалось, его провожал весь Край. Город был забит теми, кто съехался на похороны. Гроб несли от нашего дома по центральным улицам, потом снова внесли в наш сад, где под старым дубом была вырыта свежая могила. Это выглядело смешением официального ритуала и народных обычаев. Несли венки от общественных и государственных учреждений и организаций, знамена и иконы, и все это под неумолчный звон колоколов. Говорят, было много пьяных, но ничего непристойного в этот день не произошло…

День был душный, предгрозовой. Далеко над горами скапливались и набухали темные тучи. Голова кружилась от духоты и запахов цветов… Я шел за гробом со своими оркестрантами и хористами. Девушки не могли петь, и мы просто играли Шопена и Грига.

Уже не помню, кто и что говорил либо зачитывал над могилой. Солдаты в новенькой форме вскинули к небу, на которое уже наползала лиловая туча, автоматы. Но не успели дать прощальный залп, как прогремел гром. Донеслись порывы холодного ветра. Могилу спешно завалили горой цветов, и кто-то в неразберихе воткнул в нее деревянный крест.

Под начавшимся дождем все-таки дали залп, но опять сверкнула молния, и треск залпа был поглощен раскатистым треском грома.

Хлынул дождь с градом, разгоняя собравшихся и прибивая к земле венки и цветы, так что вскоре только один крест возвышался над свежей могилой.

…Я пил беспробудно все сорок дней и ночей, пока как-то утром не очнулся от холода и сырости под проливным дождем на траве возле могилы хозяина.

Я проковылял в дом и увидел в зеркало себя, оборванного, заросшего, с одутловатой физиономией. Дома все было загажено, заплевано, разбито. Под ногами с глухим рокотом перекатывались пустые бутылки. Воняло чем-то нестерпимым и едким. Я мог вспомнить только начало поминок. И кое-что из вчерашнего, когда отмечали сороковину. Кто-то с кем-то дрался, кто-то плакал, кто-то блевал или испражнялся за углом… Постели разворошены, кто в них спал, с кем? Распахнутые шкафы, где не осталось даже вешалок. Пропала даже любимая ваза покойного, подаренная ему еще в юности… У телевизора разбит экран, телефонный аппарат вырвали с мясом, стащили люстру в гостиной… Кто, как, почему, за что?