Ошуба все никак не мог поверить в свое спасение, или освобождение от страшной дорожной напасти, которую он, быть может, сам себе напридумывал (а какая разница? напасть есть напасть, выдуманная она или нет, и разве редко выдуманные напасти становятся настоящими?), но тут в черном прямоугольнике снова появилась знакомая пыльная, страшная, а теперь еще и довольная бородатая рожа.

– Ехать дальше?- спросила она с широкой глупой ухмылкой, словно бы несколько раздвигая ею непроглядную внешнюю черноту.

– Ехай,- хрипло ответил барон, все еще не до конца веря в происходящее.

Дверь дилижанса с хлопком встала на место, и чернота дверного проема снова превратилась в черный квадрат окна, а потом снаружи загрохотала складная подножка.

Ямщик еще некоторое время возился в темноте, обходя дилижанс, постукивая по ступицам, дергая за ручки дверей и проверяя крепление фонарей. Потом звуки возни удалились в сторону конной упряжки, и там стали слышны шлепки, ругательства и фырканье лошадей, а потом застучало по ступеням передка, завозилось на сиденье, и снова открылась переговорная задвижка, и в ней опять появилось запыленное, улыбающееся из темноты глупо и страшно, обезображенное присохшей пылью лицо:

– Трогаю,- сказало оно, жутко оскалившись (или все это выглядело настолько жутко из-за показавшей себя луны, или из-за только что пережитого бароном испуга, понять это было решительно невозможно).

– Трогай,- хрипло сказал барон, по-прежнему не очень доверяя происходящему.

Задвижка захлопнулась и снаружи послышался звонкий удар бича, а сразу затем звонкое "н-но!"

Только когда вновь заскрипела тяжелая рессорная подвеска, барон словно бы очнулся и испытал некоторое облегчение. Он потянулся было к винной бутылке, но та была уж абсолютно пустой.

Ошуба вздохнул, хмыкнул, покачал головой, вытер испачканные ондатровым салом пальцы о бархатные рейтузы и тяжело откинулся на спинку дивана.

Теперь он не знал, что ему обо всем этом даже и думать. К счастью, через полчаса после схода Ночи, жареная ондатра настойчиво потребовала от организма свое, кровь отлила от головы барона и прилила к его желудку, он с трудом расслабился на неудобном диване и забылся беспокойным дорожным сном.

Ошуба спал беспокойно, чутко прислушиваясь к поскрипыванию рессорной подвески, и снились ему почему-то высокие пальмы и бегущие между ними слоны, за которыми гнались древние ромеи в открытых летних туниках. Ромеи сжимали в мускулистых руках тяжелые железные ялдаки с удобными деревянными рукоятками. Они размахивали своим странным оружием и громко смеялись.

И все это в наш просвещенный век, с сонным неудовольствием подумал Прохор Патроклович, всхрапывая и переворачиваясь на другой бок.

***

Виконт де Ночь, Ночью Бей, Боярин Ночь, Ночью Паша или просто Ночь, а на самом деле младший князь Истфилин, насвистывая модную цирковую мелодию и едва ли не пританцовывая, бодрым военным шагом шел через ночной сосновый лес. Левой рукой он придерживал и прижимал к боку тяжелую саблю не уставного образца, а правой резко отмахивал при каждом шаге, чему-то улыбаясь при этом.

Да, действительно, провинциальный сабельный барон не ошибся, признав в нем представителя древнейшей стволовой фамилии, но сейчас, в ночном сосновом лесу, это обстоятельство не имело никакого значения. Вообще никакого.

На сегодняшний день из древнейшего стволового рода Истфилиных в живых оставалось только три брата, три стволовых князя - старший Барриос (по домашнему - Барри), средний Ихтилласкос (по домашнему - Ласки) и младший Кассий (по домашнему - Касси). Дикие и нездешние имена выдумал для своих сыновей старый стволовой князь Газдрубал Истфилин лично, чтобы они никогда не забывали к какому древнему и славному роду принадлежат по факту только лишь своего появления на этом свете. Старый князь желал чтобы его сыновья гордились этим фактом и всегда - на службе ли, вне ее, и притом постоянно помнили об этом.

Вскоре о поступке старого князя стало известно в высших кругах и подобные имена превратились в настоящую столичную моду и когда она, мода эта не только захлестнула верхи, но постепенно дошла и до самых низов в столицах стало полно не только барриосов и кассиев, но и ахиллов с имхотепами да разными аяксами. Сейчас затея старого князя выглядела достаточно глупо, но поправить с именами ничего уже было нельзя, верхняя мода на дикие имена уже ушла в народ, и они постепенно из столиц распространялись теперь ниже и дальше - по провинциям.

Действительно, род Истфилиных восходил по отцовской линии не только к Фьюри Великолепному, но и к его более древнему и славному предку - Ратнорогу Первому Бычьему Сердцу. Об таком родстве следовало помнить всякому и во всякий час его жизни, так считал Газдрубал Истфилин. И не только помнить, но подтверждать это родство славными делами и отличной службой во благо.

Когда старый князь лежал на смертном своем одре, что был оформлен как покрытое толстым фиолетовым бархатом и усыпанное отборными крупными розами возвышение, устроенное в центре огромной бальной залы его самого большого поместья, а сыновья его стояли рядом с этим его последним ложем из роз, а вся его домовая челядь громко вздыхая и охая толпилась от них на некотором отделении, прямо у входа, случилось одно примечательное событие.