– Он напоролся на сук, – пояснил Эмме Гильдуэн с родимым пятном в пол-лица.

Однако Эмме не очень-то в это верилось. Это явно был след от когтей. Просто они не решаются сказать ей о неудаче на охоте. И она опять подумала об Эвраре, пошла к тропе, ведущей к лесу.

Быстро темнело. Дождь прекратился, но в воздухе держалась сырая, зыбкая мгла. Эмма стояла у дальнего плетня в селении, глядела на мрачный лес. Эврар ушел разозленным. Теперь он может и не появиться до утра, будет упрямо искать своего питомца. Однако если он не вернется к рассвету, она соберет людей на его поиски. Пусть Эврар груб и непочтителен, но он все же ее друг, она многим обязана ему. Да и могла его понять. Ведь несмотря на его обиду на Ренье, он все же не может простить ей ее явной симпатии к пасынку. По всем законам – христианским и людским – она не должна изменять супругу с Гизельбертом, ибо это будет считаться кровосмешением. Но, видно, она совсем одичала в этой глуши, раз ее так потянуло к сыну Ренье.

Она стояла, зябко кутаясь в шерстяное покрывало, однако едва сзади послышались шаги, ее словно окатило горячей волной. Даже не оглянувшись, поняла, что это Гизельберт. Она прямо физически ощутила тягу к нему. С трудом заставила себя не оглянуться.

– Эмма…

Она не смотрела на него. Лес поднимался мрачной, безмолвной стеной. Эврара не было, и его отсутствие словно давало ей разрешение на безумство. Стараясь говорить спокойно, она сказала Гизельберту, что волнуется за Меченого.

– Да черт с ним, – равнодушно произнес принц. – Если не придет, завтра отправимся на поиски.

Ей нравилось, что он так понимал ее. Как и нравилось то, что он все же пришел. Она чувствовала, как он смотрит на нее, и от этого взгляда у нее начинало гулко биться сердце. Он стоял совсем близко. Потом ласково провел по щеке Эммы тыльной стороной пальцев и повернул ее лицо к себе.

– Эмма, я понимаю, что это грех, – шептал он, склоняясь к ней, и она как завороженная глядела на его маленький пухлый рот. – Я понимаю все, но, клянусь землей, небом и солнцем, не знаю, чем мы задолжали ему… Я имею в виду Длинную Шею. Ему ведь и дела нет ни до тебя, ни до меня. Почему мы не можем быть вместе, раз хотим этого?

Она глянула в его блестящие глаза, увидела в них страсть и ощутила, как в ней самой нарастает желание. И Гизельберт понимал, что с ней происходит, она уже не могла с этим бороться. Не могла противиться тяге вырваться из одиночества, в котором жила так долго. И когда Гизельберт обнял ее, она с жаром ответила на его поцелуй. Поцелуй получился страстным и почти болезненным. Они не имели права быть вместе, но запрещенность близости делала ее еще более желанной. Ах, только бы Гизельберт вновь не отпустил ее. По тому, как он обнимал и целовал ее, она поняла, что слова Эврара о нем как о покорителе женщин были правдой, но она знала и как сама она хороша, каким магнетическим влиянием на мужчин обладает. И когда он прошептал, что она слаще меда, она лишь улыбнулась.

– И ты тоже, – пробормотала в ответ, запутавшись пальцами в его черных мягких волосах.

– Тогда оставь сегодня дверь открытой, – все еще задыхаясь от поцелуя, попросил принц. – Пусть моя сестренка с нянькой ночуют внизу. Допусти меня к себе.

Слабая дрожь в его голосе заставила ее обезуметь от страсти. Она так хотела его, что у нее разболелось сердце. Да, она сделает все, как он скажет. Она полностью покорилась. Она будет принадлежать ему, а он – ей… Это свяжет их, а потом он увезет ее. Он не сможет больше жить без нее, и он защитит ее от гнева Ренье. Непокорный Гизельберт… Непокорный отцу, но не ей. Она сумеет сделать его послушным. Как это удавалось ей с другими, самыми дерзкими и самоуверенными: Ролло, Эбль Пуатье и… Гизельберт. Ей всегда нравились такие сумасбродные упрямцы.

Когда она ушла, Гизельберт какое-то время вынужден был стоять, ухватившись за изгородь. Дьявольщина – что эта женщина сделала с ним! Ему не следовало забывать, что она его враг, что ее дочь – препятствие для его честолюбивых замыслов, что он уже пообещал эту женщину своим друзьям. Ведь разве не ради этого прибыли они в эту глушь? Им надо было уничтожить ее, смять, ввалить в грязь, чтобы она уже никогда не смела подняться, не смела подать голос в защиту своих прав… прав своей дочери. И все же когда он обнимал ее, он хотел лишь одного – чтобы она любила его, чтобы принадлежала ему безраздельно. И он не желал уступать никому. Проклятье, что за колдовской воздух в этих лесах, раз он ради этой рыжей был готов пойти наперекор даже терпению своих людей!..

И все же, когда через какое-то время к нему приблизился Гильдуэн, Гизельберт уже смог взять себя в руки. Спросил, улыбаясь:

– Как там Бивень? Все еще стонет и жалеет себя? С его-то физиономией он не сильно пострадает, даже приобретет шарм.

Но Гильдуэн не желал шутить. Глядел на принца серьезно, почти с вызовом.

– Матфрида сейчас интересует, не зря ли он пострадал, служа тебе? Не передумал ли ты делиться обещанной наградой?

– Ха! – только и ответил Гизельберт. Но за показной веселостью крылась злость. Сейчас он почти ненавидел своего верного Гильдуэна, ненавидел их всех. Почему это он должен выполнять их причуды? Почему он, принц Лотарингский, должен считаться с ними?

Но Гильдуэн напомнил, почему. Да, они все его друзья, они преданы ему и будут держаться за него, пока сочтут, что это им выгодно, что он стоит того, чтобы они были верны ему, даже вопреки воле Ренье. И до сих пор он оправдывал их надежды, был щедрым и покладистым принцем, давшим им понять, что они не ошиблись, выбрав его господином. Но ему не следует забывать, что без них он ничто, проклятый сын, которому герцог готов отказать в наследстве. А за каждым из них стоят их семьи, их роды, их войска. И все это может пригодиться Гизельберту уже в ближайшее время. Поэтому хочется верить, что принц будет достаточно разумен, чтобы не пренебрегать их преданностью. И считаться с ними до конца.