День выдался ясный, но холодный, однако, невзирая на это, было решено устроить пиршество прямо под открытым небом. Это было чисто мясное пиршество, хотя немало выставлялось и молочных, и рыбных блюд, зато хлеба было мало в связи с его вечной нехваткой в лесу. Зато Эврар лично отрезал принцу и его свите по большому круглому куску хлеба, на который они, как на тарелки, клали свои порции жареной дичи – лучшие порции. Здесь Эврар не мог не проявить свое почтение перед знатными гостями. И все же, когда он поднес угощение Гизельберту, тот задержал его руку.

– А что, старый пес, тебе бы больше удовольствия доставило вооружить против меня всю толпу, нежели угождать сыну твоего герцога?

Эврар спокойно высвободил руку. Кивнул, глядя на него.

– Это вы перед ней, – и он указал на сидевшую поодаль Эмму, – можете разыгрывать героя, явившегося вызволить от лесного дракона красавицу. Я же вижу вас насквозь.

Он отошел, а Гизельберт все еще мрачно глядел ему вслед. Потом негромко шепнул Гильдуэну:

– Этот человек нам опасен, может все испортить.

Гильдуэн задумчиво тер родимое пятно на щеке.

– Что может сделать этот старик?

– Что? Он был лучшим из воинов Длинной Шеи, а старая сталь не теряет своей закалки. К тому же он уже смог отговорить рыжую красавицу уехать с нами, может и настроить против нас.

– Ну и что? – удивился слышавший их перешептывание Матфрид Бивень. – Что значит для нас мнение этой лесной дамы? Возьмем ее, как брали остальных, – никто и пикнуть не посмеет.

Гизельберт поглядел на него едва ли не с сожалением. Да, силой господь Матфрида из Матфридов не обидел, а вот разума серьезно недодал.

– Учти, Бивень, – господа здесь не мы, а они, – и он указал на Эмму с Эвраром. – Здешние дикие люди преданы только им. Они ведь и слыхом не слыхивали ни о моем отце, ни о нас. И мы здесь только гости, вызывающие любопытство и интерес чужаки. Поэтому, случись что, они станут именно на сторону Эврара.

– Да я их всех, – с легкостью переламывая оленью лопатку, начал Матфрид, но Гильдуэн с силой сжал его плечо.

– Не забывай, Бивень, что семеро ос и льва до смерти заедят.

И, оставив Матфрида морщить лоб над сказанным, он поглядел на Гизельберта. Тот молча ел, не сводя глаз с молодой мачехи. Гильдуэн скривил рот в недоброй усмешке.

– Что, принц, женщина эта так хороша, что, может, вы и передумали насчет…

Он не договорил, увидев, как лицо принца словно окаменело. Но не сдавался. Сказал зло:

– Что-то вы так и кружите вокруг нее, а нас и близко не подпускаете. Или уже передумали?

Гизельберт услышал недобрые нотки в его голосе. Заставил себя улыбнуться.

– Я ведь всегда бываю первым, не так ли, мой славный Гильдуэн? Ничего, обождете немного – только аппетит нагуляете. А я всегда был щедрым господином. – И добавил, еле заметно кивнув в сторону Меченого: – А этого все же следует убрать.

Сказать это было легче, чем сделать. Эврар держался от них словно поодаль, был окружен своими людьми и не переставал следить. И хотя Эврар оставался учтив и даже уступил гостям свою комнату в башне, но сам расположился у лестницы, ведущей в спальню Эммы.

– Да ты никак охранять меня надумал, Меченый? – заметив это, рассмеялась Эмма.

Она немного выпила, была в прекрасном настроении, все ее забавляло.

Эврар покосился на башню, откуда долетали голоса гостей.

– Есть от кого.

Несмотря на кружащий голову хмель, Эмма постаралась сосредоточиться.

– Если тебя что-то тревожит – скажи мне.

Но объяснения мелита показались ей путаными. Он что-то твердил, что Гизельберт сродни Иуде, что он плохой сын и настоящий ловелас. На последнем обстоятельстве он постарался остановиться особо, стал рассказывать, сколь сильно нравится женщинам сын Ренье, но выходило у него это как-то однобоко, и в итоге Гизельберта он представил Эмме как отменного сердцееда, бог весть чем берущего женщин. Умолк, заметив, как она улыбается. Черт, что-то не то он говорит. Ведь глупым бабам именно такие знатные пройдохи и нравятся. Тогда он разозлился, стал твердить, что грех Эмме заглядываться на собственного пасынка.

Она лишь пожала плечами.

– Я так и предполагала, что ты хлопочешь лишь о добром имени Ренье.

Эврар тряхнул ее в злости.

– Дура! Кошка похотливая! Да открой глаза! Он ведь погубит тебя!

Эмма рассердилась. Резко освободилась.

– А может, я этого и хочу! Разве не достаточно я вела жизнь монахини? И разве мой супруг не достоин заиметь пару рогов?

Конечно, Гизельберт вскружил ей голову, пообещал вернуть в мир, к роскоши и славе, поклялся взять под свою защиту. Эх, знала бы она, чего стоят его клятвы! Но Эмма уже не желала слушать Эврара. Ушла, сердито топая по лесенке.