Эврар первый учуял запах дыма. И когда они въехали на гору, то отчетливо увидели поселок внизу, выделявшийся черными изгибами у блестевшего под луной ручья. Более десятка крестьянских домов расположились в долине, из отверстий в крышах поднимались струйки дыма. Эврара, казалось, этот вид привел в хорошее расположение духа. Он спешился, взял под уздцы лошадь Эммы и своего коня и так и спустился по крутому спуску. Он рассказал, что это селение зовется Белый Колодец, и получил Эврар это владение давно, и долго считал его чем-то ненужным, если бы не рудник, который стал приносить ему немалую прибыль.

Эмма была так утомлена, что едва ли прислушивалась к неожиданно многословной речи Эврара. Кое-где спуск, по которому они ехали, столь стремительно уходил вниз, что лошади испуганно ржали, и ей тоже пришлось спешиться и помогать Эврару справляться с ними.

Наконец утомительный путь был окончен. Они въехали в деревню, вмиг огласившуюся многоголосьем собачьего лая. Кое-где мелькнул свет, когда крестьяне, откинув занавешенные шкурами проемы дверей, вглядывались, кто потревожил морозную тишь ночи.

Эврар направил коней в конец деревни, где под скалой виднелось внушительного вида строение. Большой дом под покатой крышей, в торцах которого возвышались две круглые каменные башни. За оградой они были едва не оглушены лаем не менее дюжины огромных цепных псов. Потом показался закутанный в шкуры мужчина с плошкой с огнем в руке, вздрогнул от резкого окрика Эврара и тут же кинулся целовать его ногу в стремени.

В доме было полутемно, пахло торфом, сухим сеном и копченой рыбой, связки которой были развешаны вдоль длинной балки, тянувшейся от стены до стены. Эмма даже удивилась, что хоть что-то разглядела, так как здесь было полутемно, лишь красновато рдели уголья в открытом очаге на возвышении среди обширного помещения да в плошке тлел фитиль, плававший в растопленном сале, и его неровное пламя колебалось и коптило. Кутающаяся в овчину женщина что-то говорила Эмме на том малознакомом ей лотарингском диалекте, какой девушка с трудом понимала.

Эмма заметила, что говорившая немолода, но у нее доброе приветливое лицо. Женщина опустилась у ее ног, стянула укутывающие ноги меховые обмотки, помогла снять заледеневший плащ.

– Моя дочь Эмма, – различила девушка голос Эврара, но даже сил встать и представиться не было.

Женщина налила ей в ковш козьего молока из крынки. Молоко припахивало дымом и малость горчило, но Эмме оно пришлось по вкусу: она была смертельно голодна. Когда огонь развели поярче, увидела гладко выметенный земляной пол, тяжелые, врытые в него скамьи и стол. При слабом освещении старое стершееся дерево неуютно отсвечивало своей наготой. На одной из скамей-лежанок у стены продолжали спать, несмотря на движение и голоса, две маленькие девочки, и их вид повлиял на Эмму так, что она тут же стала засыпать, прямо за столом, машинально покачиваясь из стороны в сторону. Ей было тепло, хотя от дыма першило в горле, а когда их заиндевелые плащи развесили у огня и от них пошел пар, стало трудно дышать.

Но Эмму это уже мало трогало, и она заснула, едва голова коснулась валика из шкур на одной из лавок.

Дом оказался довольно обширный, но состоящий из одной комнаты, не считая маленьких сеней с занавешенным шкурой проходом. Выше человеческого роста виднелись крошечные окошки, закрытые ставнями, и Эмма не могла понять, сколько она проспала и который сейчас час. Но огонь развели поярче, и дым от него поднимался к скатам кровли из теса и тростника, опиравшейся на крепкие дубовые балки, черные от копоти. По плотно утрамбованным земляным полам разгуливали куры, живущие вместе с людьми, дабы уберечься от холода, а большой черный петух хлопал крыльями и оглушительно кукарекал, взлетев на стоявшую у одной из стен прялку. Его-то шум и разбудил Эмму. Она поднялась на локте, зашуршав подложенным под шкуры сеном. И тотчас ощутила на себе множество взглядов.

Теперь Эмма заново оглядела обитателей усадьбы, тех, кому Эврар поручил приглядывать за домом. Управляющий был сутулый крепкий мужчина, кряжистый, как старый дуб. Но в его черных, заплетенных в косицу волосах не было ни единой седой пряди, и Эмма поняла, что он еще нестар. Дети в доме – две замеченные вчера девочки лет восьми-десяти, черноволосые, в длинных холщовых рубахах и овчинных безрукавках мехом наружу, и мальчик-подросток, одетый приблизительно так же, такой же черноволосый и черноглазый, как сестры, – видимо, были детьми смотрителя усадьбы. Была еще вчерашняя хозяйка, по живости движений и крепости стана которой Эмма тоже предположила, что она моложе, чем показалось с вечера. Эмма знала, почему подумала о ней как о старухе. Женщины в таких забытых богом селениях если и выживали после нескончаемых родов, то потом жили долго, хотя и рано старели. Она сама выросла в таком селении и теперь понимала, что жизнь, сделав круг яростных страстей и событий, сквозь которые она прошла, вернулась на прежнее место, и вновь придется жить в глуши с ее дремотной тишиной, деревенскими сплетнями, тесным общением, где праздники и ссоры являются самыми главными событиями, о которых помнят годами.

– Где Эврар? – спросила она, вставая и оглядываясь по сторонам.

Оказалось, что за час до рассвета Меченый уехал за гору в аббатство святого Губерта, чтобы прислать для «дочери» все необходимое для благородной женщины. Эмма толком не представляла, что именно ей понадобится, но, видимо, Эврар разбирался в этом лучше, знал местное хозяйство. Ибо оно и в самом деле было запущено и являло собой все тот же крестьянский дом, только побольше размером. Эмма это поняла, когда смотритель – его звали Вазо – взял плошку с огнем и показал ей все, чем она теперь владела. Башни из грубо отесанных камней, примыкавшие к основному дому с торцов, по сути, являлись складами, но, отметила Эмма про себя, отнюдь не бедными: в бочонках хранилось овечье сало для приготовления свечей, на полках стояла утварь – миски, ковши, тарелки, кувшины из глины. Были и кожи, прекрасно выделанные, и куски плотной ткани.

Эмма тут же стала отдавать распоряжения, чтобы шкурами завесили стены в большом доме, будет уютней, а несколько резных скамеек и большое кресло отобрала лично для себя. Вазо глядел на нее недовольно, но помалкивал. Видимо, хранителя шокировало, как дерзко распоряжается вещами Эврара эта рыжая девица.

Вся первая половина дня прошла в хлопотах. И полутьме. Эмма заметила это, когда вышла на улицу, и застыла, прикрыв глаза от слепящего солнца, от ослепительного снега. Постояла немного, привыкая. Итак, ее новая жизнь начиналась здесь. На первый взгляд местность не впечатляла. Деревня затаилась в глубокой долине среди известковых скал, стоящих уступами, подобно лестнице в доме великана. А сверху темнел вечнозеленый лес, поднимавшийся по горам под огромным куполом зимнего ясного неба. Долина казалась замкнутой, закрытой от всего мира. Даже протекавший по ее дну ручей появлялся неизвестно откуда и также неизвестно где исчезал. Лишь позднее Эмма узнала, что он бьет из-под скалы в конце долины, а начало берет у аббатства святого Губерта и, проходя под горой, втекает в Белый Колодец. Вот уж действительно Белый Колодец – спрятавшийся среди отвесных скал светлого известняка мирок лесной долины, живущий своей жизнью, отрешенный от всего мира нескончаемостью Арденнского леса, горным кряжем. И ей здесь теперь придется жить.