Страна негодяев
вернуться

Есенин Сергей Александрович
Шрифт:

«И небо и земля все те же…»

И небо и земля все те же, Все в те же воды я гляжусь, Но вздох твой ледовитый реже, Ложноклассическая Русь. Не огражу мой тихий кров От радости над умираньем, Но жаль мне, жаль отдать страданью Езекиильский глас ветров. Шуми, шуми, реви сильней, Свирепствуй, океан мятежный, И в солнца золотые мрежи Сгоняй сребристых окуней. <1918>

«Не стану никакую…»

Не стану никакую Я девушку ласкать. Ах, лишь одну люблю я, Забыв любовь земную, На небе Божью Мать. В себе я мыслить волен, В душе поет весна. Ах, часто в келье темной Я звал Ее с иконы К себе на ложе сна. И в час, как полночь било, В веселый ночи мрак Она как тень сходила И в рот сосцы струила Младенцу на руках. И, сев со мною рядом, Она шептала мне: «Смирись, моя услада, Мы встретимся у сада В небесной стороне». <1918>

Акростих «Рюрику Ивневу»

Радость, как плотвица быстрая, Юрко светит и в воде. Руки могут церковь выстроить И кукушке и звезде. Кайся нивам и черемухам, – У живущих нет грехов. Из удачи зыбы промаха Воют только на коров. Не зови себя разбойником, Если ж чист, так падай в грязь. Верь – теленку из подойника Улыбается карась. Утро, 21 января 1919

«В час, когда ночь воткнет…»

В час, когда ночь воткнет Луну на черный палец, — Ах, о ком? Ах, кому поет Про любовь соловей-мерзавец? Разве можно теперь любить, Когда в сердце стирают зверя? Мы идем, мы идем продолбить Новые двери. К черту чувства. Слова в навоз, Только образ и мощь порыва! Что нам солнце? Весь звездный обоз — Золотая струя коллектива. Что нам Индия? Что Толстой? Этот ветер что был, что не был. Нынче мужик простой Пялится ширьше неба. <Январь 1919>

«Вот такой, какой есть…»

Вот такой, какой есть, Никому ни в чем не уважу, Золотою плету я песнь, А лицо иногда в сажу. Говорят, что я большевик. Да, я рад зауздать землю. О, какой богомаз мой лик Начертил, грозовице внемля? Пусть Америка, Лондон пусть… Разве воды текут обратно? Это пляшет российская грусть, На солнце смывая пятна. Ф<евраль> 1919

«Ветры, ветры, о снежные ветры…»

Ветры, ветры, о снежные ветры, Заметите мою прошлую жизнь. Я хочу быть отроком светлым Иль цветком с луговой межи. Я хочу под гудок пастуший Умереть для себя и для всех. Колокольчики звездные в уши Насыпает вечерний снег. Хороша бестуманная трель его, Когда топит он боль в пурге. Я хотел бы стоять, как дерево, При дороге на одной ноге. Я хотел бы под конские храпы Обниматься с соседним кустом. Подымайте ж вы, лунные лапы, Мою грусть в небеса ведром. <1919–1920>

«При луне хороша одна…»

При луне хороша одна, При солнце зовёт другая. Не пойму я, с какого вина Захмелела душа молодая? <До 1919>

Песнь о хлебе

Вот она, суровая жестокость, Где весь смысл – страдания людей! Режет серп тяжелые колосья, Как под горло режут лебедей. Наше поле издавна знакомо С августовской дрожью поутру. Перевязана в снопы солома, Каждый сноп лежит, как желтый труп. На телегах, как на катафалках, Их везут в могильный склеп – овин. Словно дьякон, на кобылу гаркнув, Чтит возница погребальный чин. А потом их бережно, без злости, Головами стелют по земле И цепами маленькие кости Выбивают из худых телес. Никому и в голову не встанет, Что солома – это тоже плоть!.. Людоедке-мельнице – зубами В рот суют те кости обмолоть. И, из мелева заквашивая тесто, Выпекают груды вкусных яств… Вот тогда-то входит яд белесый В жбан желудка яйца злобы класть. Все побои ржи в припек окрасив, Грубость жнущих сжав в духмяный сок, Он вкушающим соломенное мясо Отравляет жернова кишок. И свистят по всей стране, как осень, Шарлатан, убийца и злодей… Оттого что режет серп колосья, Как под горло режут лебедей. 1921

Памяти Брюсова

Мы умираем, Сходим в тишь и грусть, Но знаю я — Нас не забудет Русь. Любили девушек, Любили женщин мы И ели хлеб Из нищенской сумы. Но не любили мы Продажных торгашей. Планета, милая, — Катись, гуляй и пей. Мы рифмы старые Раз сорок повторим. Пускать сумеем Гоголя и дым. Но все же были мы Всегда одни. Мой милый друг, Не сетуй, не кляни! Вот умер Брюсов, Но помрем и мы, — Не выпросить нам дней Из нищенской сумы. Но крепко вцапались Мы в нищую суму. Валерий Яклевич! Мир праху твоему! <1924>