— Каково?

— Лучше не скажешь! Предлагаю увековечить сказанное! — воскликнул Гоголев.

— Нет возражений! — в один голос откликнулись сотрапезники.

— Ибо следует наслаждаться мгновениями отдохновения, которые дарит нам суетная жизнь. Здесь и сейчас! — окончательно впал в пафос Грязнов.

Но едва друзья опрокинули стопки, суетная жизнь ворвалась в уединение кабинета громогласным пиликаньем мобильного телефона. Турецкий извлек его из кармана.

— Это Костя, — угадал Грязнов. — Хочет к нам присоединиться, — опять угадал он.

Взволнованный голос Меркулова был слышен всем троим:

— Саша! У нас ЧП! Террористический акт!

— То есть? — мгновенно протрезвел Турецкий. — Где? Что?

— В прокуратуре, на фуршете. Некая дура-экстремистка залепила тортом прямо в ро… в лицо руководителя Фармацевтического федерального агентства.

— Кто такая? Откуда она там взялась? — ошалел Турецкий.

— Она фуршет и организовывала. Рыжая такая, у выхода стояла.

Турецкий вспомнил рыжеволосую красавицу:

— Не может быть… Зачем? Что за мотив?

— Протест против отмены льгот, понимаешь ли! Большевичка мамина! Влепят теперь дуре малахольной лет пять, а то и все десять!

Саша сначала решил, что его разыгрывают. Но взволнованный Константин Дмитриевич использовал столь несвойственный ему лексикон, что пришлось поверить.

— Ты где?

— Мы еще в… Я могу сейчас же приехать.

— Куда? Девчонка уже задержана. С ней «товарищи» беседуют. Вы еще в ресторане?

— Ну… Да.

— Я к вам! Пакостно на душе, сил нет!

— Ага, мы тебя ждем, Костя.

Мужчины переглянулись.

— Прямо в рожу… Смело! — покачал головой Грязнов. — Или глупо… — добавил он после секундного раздумья.

— За что это она его? — удивился Гоголев. — Хотя… Если копнуть, наверняка найдется за что. Готов поспорить!

— Кто же с тобой спорить будет? — хмыкнул Турецкий.

Будильник надрывался пожарной сиреной. Наташа с трудом разлепила глаза. За окном черное, беспросветно черное питерское утро. Абсолютная, как квадрат Малевича, тьма. На часах половина седьмого утра. Нужно заставить себя подняться и доползти до ванной. Там станет легче. Там горячая вода, там возможна жизнь. Нужно только добраться, дойти, доползти. Уговаривая себя, словно тяжело раненный на поле брани боец, Наташа выползла из-под одеяла, не разлепляя глаза, на ощупь прошаркала в ванную. Упругие струи горячей воды действительно вернули к жизни довольно-таки молодое еще тело.

Очень легкий завтрак, состоящий из чашки кофе с молоком; быстрый, в три штриха, макияж: ресницы, пудра, помада — и вперед, навстречу стихии и трудностям грядущего дня.

Улица встретила грязной снежной мешаниной под ногами и мраком, который едва разрезали редкие, тусклые фонари. В воздухе висела мельчайшая водяная пыль.

Каждый год Наташа думала о том, что нужно психологически и материально готовиться к зиме. То есть к тому, чтобы ее пережить. Питерскую зиму приходится именно пе-ре-жи-вать. Как болезнь. Изнуряет даже не вечная слякоть, не злой ветер, бросающий в лицо горсти не то воды, не то снега. Самое страшное — темнота.

Питерская ночь длится с октября по февраль. Странно, раньше, в юности, она совершенно не замечала тьмы. Наташа существовала отдельно, тьма отдельно. В ее мире были друзья, музеи, театры, влюбленности, лыжные вылазки за город. Вообще в юности все внешнее было несущественным. Все озарялось собственным внутренним светом, ожиданием большой и чистой любви, предстоящим после окончания мединститута служением науке, созданием семейной ячейки. (Наташа успела захватить в учебном процессе основы марксистско-ленинской…), воспитанием исключительно смышленых и послушных детишек, летними поездками к морю. Короче, шаблонный набор мечтаний обычной ленинградской девушки из интеллигентной семьи. Но лодка мечтаний разбилась о суровую правду жизни…

Семья не сложилась, детей не народилось. Затем грянул молодой и наглый капитализм. И наука — ее прибежище и отрада — оказалась никому не нужной нахлебницей, старой перечницей, обузой семьи (читай: страны). И вся семья недоумевает: когда же старуха откинет копыта? Уж и паек ей урезали дальше некуда, уж давно сидит она на воде и хлебе, ан нет, все что-то еще трепыхается, чем-то еще интересуется, старая вешалка. Все что-то стране предлагает, изобретает чего-то. Да плевать на ее изобретения, разработки и перспективные планы! Кому оно надо? Все что нужно мы по тройной цене купим у Запада, он нам завсегда поможет. Тем более в перекупщиках те самые чиновники, которые в упор не видят достижений отечественных «кулибиных» и «Вавиловых». А чего с них, с родимых, взять-то, кроме… известно чего. И те, как говорится, плохие. Комиссионными здесь и близко не пахнет. Зато англоговорящие дядюшки с готовностью удовлетворят все личные запросы.

Привычные эти мысли прокручивались в русой голове, пока Наташа, чертыхаясь, перепрыгивала через ледяные буераки и лужи родного двора. Путь лежал неблизкий. По этой пересеченной местности до автобусной остановки минут двадцать пять, а то и полчаса. А летом, когда светло и сухо, дорога занимает десять минут.

Но это летом!

Лето — это маленькая жизнь. Летом можно жить, отменяя собственную никчемность, собственную ненужность партии власти, президенту и правительству. Летом можно питаться одними овощами, бесплатно загорать и плавать в Финском заливе или в озере, что рядом с садоводством. Летом можно бродить по городу белыми ночами, их-то никто пока не отнял (тьфу-тьфу-тьфу!). Можно собирать ягоды и грибы. Тоже пока бесплатно.