Она же ответила, сколь могла осторожно и неопределенно:

Я никогда не стремлюсь делать что-то, кроме необходимого.

И он закончил разговор, нетерпеливо и с суровостью в голосе:

Все таково, каково оно есть, ни больше и ни меньше. Ничто не отходит от своей сущности, назначенной ему в мироздании. Все имеет природу очевидную и недвусмысленную. Так должно быть. Все таково, каковым оно выглядит. Бог есть Бог.

Часто писец только и записывал что эти слова:

Тот, кто придет после меня.

Следовать далее мысль царя упорно противилась.

И нерешительность его распространилась по всему царскому дому.

Мемфивосфей и тот не устоял перед нею.

Что, если выбор падет на меня! — испуганно сказал он Вирсавии. Подумай, царица: ведь, как бы там ни было, в жилах моих течет царская кровь. Я происхожу от святого семени Саула.

Что ж, откликнулась Вирсавия без тени насмешки. Ты стал бы царем кротким и добрым.

Я бы терпеливо нес бремя, возложенное на меня Господом.

Да, под твоею державой мы все чувствовали бы себя в безопасности.

Более всего я страшусь того гнева и той ненависти, какие должно проявлять царю. Когда я пытаюсь ощутить гнев или ненависть, мною овладевает одна лишь печаль.

Господь дарует царю силу ненавидеть и гневаться.

Вирсавия поневоле отворачивается в сторону, чтобы он не видел, как она старается подавить смех.

Может быть, облик мой возвысится и станет величественнее, задумчиво произнес Мемфивосфей. Может быть, ноги мои исцелятся. Когда нянька, что несла меня над своею головой, уронила меня на землю, случилось, наверное, вот что: царственность моя вытряхнулась вон при падении.

Нет, лучше оставайся таким, каков ты есть, уверяла Вирсавия. Тебе должно быть тем же Мемфивосфеем, что и теперь.

Не знаю, возможно ли это, жалобно сказал он.

И прибавил: царь должен обладать величием. Сущность его находится между людьми и Богом.

Я бы тоже могла остаться тою же, как теперь, объявила Вирсавия.

Как теперь?

Супругой царя.

Но когда царем стану я, царя уже не будет в живых!

Я могла бы стать царицею новому царю.

Моей супругой?

Да. Твоей супругой.

Но тут Мемфивосфей уразумел, что Вирсавия насмехается над ним, красные его глаза наполнились слезами, он простер к ней сплетенные руки и воскликнул: Вирсавия! Вирсавия! неужели нет у тебя жалости ко мне!

И душа Вирсавии смутилась, и она не знала, что сказать.

А он всхлипывая продолжал:

О возлюбленная моя пава! Как можешь ты говорить со мною, будто я всего лишь глупец и обезьяна вавилонская!

И когда она теперь посмотрела на него и увидела, что это ведь чистая правда — обезьяна вавилонская — и что он плачет от гнева, то смех у нее внутри обернулся печалью и состраданием, и она попыталась утешить его:

Я не хотела обидеть тебя. Не хотела глумиться над тобою или насмеяться.

Ты ругалась надо мною столь обворожительно, что я был совершенно беззащитен.

Прости меня, жалобно сказала Вирсавия. Ведь никто из нас ничего наверное не знает. Может быть, в глубине твоей души живет царь.

Но тут Мемфивосфей сказал, и голос его был тих, однако же тверд, и он поймал ее неуверенный взор горестными своими глазами:

Я человек, и я очень люблю тебя, Вирсавия. У меня лицо человека, со щеками, и губами, и глазами, видишь, сколь я невыразимо хорош, я люблю тебя, Вирсавия.

И, увидев, что он вправду так думает, Вирсавия тоже заплакала, так что, в сущности, он одержал над нею верх.

А Шевания, убежденный, что именно Вирсавия в конце концов решит, кто же придет, говорил с нею благоразумно и просительно:

Каждый день я молю Господа, чтобы Он позволил избрать Амнона. Я даже принес в жертву голубя ради него. Он наполнит царский дом песнями и танцами и избавит угнетенных, ибо несвойственно ему стремление угнетать кого-нибудь, и каждый вечер будут играть для него семь десятков струнных инструментов!

Почему семь десятков? — спросила Вирсавия.

Это единственное число, какое я знаю, признался Шевания.

И Вирсавия вспомнила битву Шевании в Равве — если бы Амнон стал царем, Шевания мог бы получить в приказ войско.

Я говорю тебе, что царь будет жить и властвовать еще тридцать лет, сказала Вирсавия. Наверное не меньше тридцати лет!

Этого я не понимаю, сказал Шевания. Как долго продолжаются тридцать лет?

Он силен, как юноша, сказала она. И даже сильнее, ибо у него есть еще выносливость и хладнокровие, какие дарует возраст, он как жеребец в упряжке фараоновой и как балка из старого кедра. Долго еще никто не придет после него!