И это было единственным утешением для Вирсавии — что Давид никогда не говорил с Фамарью. Если бы они начали говорить друг с другом, Вирсавия решила бы, что сама она окончательно отвергнута.

Нет, говорил он только с Вирсавией.

Писец, я, царица Вирсавия, избрала Авессалома. Он подарил мне Корвана, павлиньего голубя.

Нет, не так, совершенно не так!

Ты думаешь, всякое произнесенное мною слово истинно и должно быть записано, но ты не знаешь меня!

Я думаю, что он избран. Но не знаю почему.

Он такой красивый, он подмигивает мне, он вытягивает шею и зовет, ласково и задушевно, прямо в сердце мое, он рисуется и поет, чтобы я ни на миг о нем не забыла.

Нет, не Авессалом! Голубь!

Он так застенчив, и благороден, и уверен в себе, движениям его не свойственна нетвердость или небрежность, обликом он строен и крепок, как столпы царского дома, голова его всегда бдительно вскинута, будто страж на верху башни.

Нет, не голубь! Авессалом!

Он единственный, кто осмеливается стать спиною к царю Давиду. И единственный, кому это дозволено. Когда говорит с царем, он всегда стоит у окна и следит, чтобы взгляды их не встречались, он смотрит на Иерусалим, как будто город уже принадлежит ему. И отвечает он на вопросы царя коротко и уверенно, голосом тихим, но ясным. Однажды я слышала, как он сказал царю: когда придет мое время.

Именно так: когда придет мое время.

Казалось, это разумеется само собой: однажды придет его время, и ничье другое.

Но я думаю, что его избранию надобно немного посодействовать.

Вот что я забыла сказать, а значит, осталось не записано: он самый красивый мужчина, какого довелось мне видеть.

Фамарь — его сестра.

Мать их, Мааха, дочь царя Фалмая из Арам-Гессура была, говорят, прекраснейшею из царских жен.

Я видела ее один-единственный раз, тогда она уже потеряла и волоса свои, и зубы, и лицо у нее было в язвах, и скоро она умерла, вид ее вызывал отвращение.

Прежде чем он встретил тебя, Вирсавия, не было у него супруги прекраснее, чем Мааха. Так мне говорят. Так мне говорят все и каждый.

Авессалом один истребил десять амаликитян у Селы в стране Едомской. Истребил с помощью меча своего. Так ведь и они были с мечами. Их головы и их верблюдов он доставил в Иерусалим. И он сам говорит: теперь не осталось в живых никого из колена Амаликова. Я не знаю.

Мне бы хотелось знать, почему выбор мой пал на Авессалома.

Он мой сверстник. Я — женщина, родившая пятерых сыновей. А он еще молодой мужчина, чье время придет.

Бедра у него узкие, а грудь широкая и мощная, в правом ухе у него золотая серьга, но видно ее, только когда он отводит назад пышные свои кудри, часто он держит плащ свой в руках или набрасывает его на одно плечо; облеченный лишь кожаным поясом на чреслах, он невыносимо привлекателен, кожа у него смуглее, чем у Давида.

Тот, кто придет.

Нет, не Амнон. Он человек самый обыкновенный. Если станет он тем, кто придет, — дом наполнится советниками, все мужчины сделаются приставниками, ведь он так щедр сердцем. Никто не имеет столь великого множества друзей, как Амнон. Он не ведает меры ни с женами, ни с друзьями. Но врагов у него нет. У царя непременно должны быть враги. Без врагов властвовать невозможно. Враги даруют могущество.

В кругу друзей своих Амнон иногда говорит: мой друг. И тогда он имеет в виду Ионадава. Ионадав — друг, остальные же только приятели.

Ионадав — скиталец, никому не известно, где он живет, он и сам этого не знает, большею частью он ночует в доме Амнона. Он сын царского брата, отцом его был Самай, брат царя Давида.

Он блестящий и гладкий, будто медное зеркало.

Почему я так говорю?

Ведь он всегда блестит от пота. И не имеет никаких особенных отличий, душа его как бы отполирована, нет у него своего нрава, он будто глина, перед тем как рука придаст ей некий образ. Он таков, каким его хотят видеть, и поэтому — никакой, даже удивительно, что у него вообще есть имя. Ни в каких обстоятельствах нельзя сказать: вот таков Ионадав.

Вот именно таков есть Ионадав.

Он друг Амнона. А собственный его друг — Шевания. Амнон поверяет самые свои сокровенные мысли Ионадаву, Ионадав же поверяет их Шевании.

Моему Шевании.

Бедный Шевания. Он давно уже не отрок. Но не смеет стать мужчиной. Тогда в Равве мужественность вырвалась из него смертоносною горячкой, и он задержался в росте. Голос у него сделался низким и глубоким, в пении его голос и голос Давида скользят теперь обок друг друга, щеки его покрылись бородою, и он ходит к блудницам, так сказал Мемфивосфей.