Теперь он увидел, что в группе этих военных были и старшие командиры: майоры, полковники. А перекинутая через ветку березы, свисала большая карта, вокруг которой они и стеснились. Сердито и недоуменно, как на дурную диковинку, уставились все они на него. И приземистый, с оплывшими плечами командир в защитного цвета фуражке, в плащ-палатке, глухо завязанной на шее, отделился от группы.

— Откуда такой? — спросил он и, так как Горчаков не ответил, усилил голос: — Кто такой?

Горчаков помолчал, но не отвел взгляда.

— Не знал я, что вы тут, — проговорил он, как бы с осуждением. — Не подумал, товарищ генерал!..

Он подобрался, приставил костыль к бедру, как ружье, и доложил:

— Горчаков, рядовой… — Подумал и добавил: — Нахожусь в госпитале на излечении.

Командарм спросил о чем-то еще — Горчаков не разобрал и на всякий случай повинился:

— Ошибка вышла, товарищ генерал. Обознался, прошу извинить.

Никакой вины за собой он, впрочем, не чувствовал и уже досадовал на задержку. Даже своими, будто заткнутыми ушами он улавливал частые очереди пулеметов — бой шел совсем близко, и немцы не ослабляли натиска. А тут начались эти начальнические расспросы…

— Откуда родом? — усиливая голос, поинтересовался командарм.

— Из города Москвы.

И Горчаков обернулся через плечо на свой отряд: бойцы как шли, так и стояли теперь на дороге маленькой серой колонной, расцвеченной белыми бинтами. Он пристукнул в нетерпении костылем.

— Разрешите быть свободным, товарищ генерал! — попросил он.

Командарм тоже перевел взгляд на его людей — и не ответил. А до Горчакова донесся словно бы далекий звон колокольчика — один, другой… Он не сразу догадался, что это такое, но потом сообразил: его тугой слух уловил выстрелы танковых пушек — только они и могли так звенеть.

— Разрешите, товарищ генерал! — повторил он громче.

— Так, так, Горчаков! — Командарм покивал, обвисшие щеки его опустились на сборчатый воротник плащ-палатки. — Приказываешь нам на оборону? Так, так…

Горчаков умолк — всеми остатками своего слуха ловил он перезвон колокольчиков: это, открыв огонь, танки пошли на прорыв обороны; он мысленно видел, откуда и куда они двигались.

Командарм кивком показал на дорогу.

— А там, значит, твоя боевая команда?.. — продолжал он. — Бравая команда, ничего не скажешь.

И, не настаивая на ответе, он медленно пошел к дороге; перед кюветом он остановился. Довольно долго храня молчание, генерал присматривался к этому одинокому на открытой равнине, жиденькому строю людей, опиравшихся кто на палочки, кто на винтовки. Ветер трепал полы их шинелек; белый конец бинта, выбившийся из повязки, реял над чьей-то обмотанной головой. И так же молча эти люди рассматривали его самого, генерала, то ли в ожидании его приказа — хотя сами уже отдали себе боевой приказ, то ли в ожидании его напутственных слов — хотя в каких еще словах они нуждались?!

Силы сторон перед этой решающей подмосковной битвой были разительно неравны. И хотя немецкое наступление предвиделось, и на совещании в штабе армии, с участием командующего фронтом, были приняты многие правильные решения, и хотя все последнее время армия бессонно трудилась, зарываясь глубоко в землю, окутываясь проволокой, устраивая дзоты, древний закон войны продолжал действовать: два батальона были сильнее одного и уж, конечно, сильнее одного были три, четыре, пять батальонов, а именно при таком соотношении, особенно в танках и в авиации, началась эта битва; сама арифметика, простейшие ее правила обратились против защитников рубежа… Но и когда успех неприятеля стал свершившимся фактом, все, что командующий решал и приказывал, спорило с арифметикой: сражаясь, он перестал с нею считаться.

На третьи сутки боя генерал-лейтенант приехал в дивизию полковника Богданова, дравшуюся на особо важном участке. Приехал — сказано неточно, его машина была подожжена с воздуха, водитель убит на месте, и он с адъютантом, у которого опалило лицо, где ползком, где броском, добирался до НП комдива. Бомбежка все продолжалась, и приходилось пережидать в воронках, в канавах… Лежа на спине, глядя на самолеты, пикирующие на позиции дивизии, командарм думал о том, что резервы армии на исходе, что прервалась связь со штабом фронта, но что не может же быть, чтобы фронт не предпринял каких-то действий для помощи армии, что дорог каждый час и что эта задержка под бомбежкой очень некстати. Лежать было неудобно и не соответствовало положению, но неразумно, конечно же, было подставлять себя под бомбу. Рядом негромко матерился адъютант, осторожно, кончиками пальцев потрагивая пунцовую кожу на лице, свой обгорелый чуб. И среди всех неотвязных мыслей командарму ярко вдруг блеснуло: «А ведь это твой решающий, твое Бородино…» Он тут же неловко поднялся — все ж таки пятьдесят пять лет сказывались — и пошел по дну канавы; адъютант тотчас побежал следом, испуганно крикнул: «Ложитесь! «Юнкерсы»!..» — но он не остановился.

На НП командира дивизии Богданова словно бы раскалился самый воздух. Бой шел уже третьи сутки, и вместе с другими сообщениями командарму показали радиограмму, принятую сегодня утром, — донесение батальонного радиста:

«…Батарея замолчала. Танки идут на меня. Взрываю радиостанцию. Прощайте, товарищи!»

Подписи не было, радист не успел себя назвать.

Командарм два раза прочитал радиограмму и спросил:

— Фамилия? Звание?

Ему не смогли ответить: здесь не знали имени батальонного радиста. И командарм не стал доискиваться: новые донесения о новых потерях и опасностях поступали ежеминутно, а Богданов настойчиво требовал подкреплений.