— Всем на оборону! — скомандовал он. — Приготовиться к бою!.. Пошли, Горчаков!

Горчаков не расслышал, но догадался.

— Вы тоже с нами, товарищ генерал! — неуверенно проговорил он; тыльной стороной руки, в которой был зажат наган, он отер рот и щеки, сорвав ненароком запекшуюся корочку со скулы — там опять заструилась кровь.

К командарму подошел офицер с четырьмя полковничьими «шпалами», но генерал не дал ему и рта раскрыть, отмахнулся… Он вышел на дорогу, офицеры и бойцы окружили его. Немного поодаль Ожидал команды взвод Горчакова — неровный, рябоватый от белых бинтов строй.

— Добре! — крикнул командарм. — Добре, хлопци-молодци!

Неожиданно для себя он крикнул это по-украински. Генерал родился на Украине, и бог весть почему в эту минуту со дна его памяти, откуда-то из песен, слышанных в детстве, из деревенской комсомольской юности, выплыло это: «хлопци-молодци». Честно говоря, ему давно не вспоминалось родное село.

В окопчиках, на окраине и в развалинах каменного амбара погасли уже все огневые точки, когда там появились со своими людьми командарм и Горчаков. Еще кисло воняло сгоревшей взрывчаткой, еще не рассеялся полностью пороховой туман, но в нем никто уже не шевелился! Два танка из трех, дошедших сюда, тоже безмолвствовали: один плотно и жирно дымил метрах в полуторастах от разваленного амбара, и дым низкой графитовой полосой относило к большаку; другой завалился лбом в воронку от фугаски, тонкий ствол его пушки глубоко ушел в песчаную осыпь, и танк, с задравшейся кверху кормой, замер, весь от пыли серый, как исполинская мышь, с черно-белым крестом на борту. Но и защитников рубежа, никого, кто мог бы стрелять, здесь уже не осталось в живых, даже не кричали раненые. Женщина-санитарка лежала на спине, прижав к груди свою брезентовую сумку, глядя в небо из-под полуопущенных век с заслезенными, еще не высохшими ресницами.

А немецкие автоматчики, продвинувшиеся по большаку, залегшие впереди и левее, за придорожными кустами, в кювете, вели частую перестрелку с пограничниками: те еще держались в березняке. Вдалеке, по правую руку, вставало над большаком облако пыли, возможно, там готовилась новая атака и выходили на рубеж другие танки. Словом, генерал и Горчаков появились вовремя — относительное затишье здесь не могло быть долгим.

В широком проломе амбарной стены покинуто стоял исправный на вид «максим»; Горчаков, осторожно подтаскивая по обломкам свою забинтованную ногу, приполз к нему. Розоватая кирпичная пыль покрывала и пулемет, и спину убитого пулеметчика во взмокшей гимнастерке, его спутанные волосы, потный затылок. Отодвинув плечом в сторону отяжелевшее тело, Горчаков чуть не повинился вслух: «Прости, браток, что я так тебя…» Лежа за щитком, он быстро и умело обследовал пулемет: прицел, приемное устройство — все, кажется, сохранилось в целости; лента с патронами была заправлена. И морщась, и матюгаясь, он принялся устраиваться для боя — очень мешала пудовая нога в гипсе.

Приполз сюда же, к пулемету, и генерал и лег рядом на большой плоский обломок; адъютант взгромоздился на кучу кирпичей у пустого оконного проема. Справа и слева также устраивались, спеша, командиры и бойцы, вперемежку с инвалидами Горчакова, скрывались поблизости в окопчиках, в воронках…

Горчаков, отдышавшись, проговорил своим сорванным, обеззвученным голосом:

— Ну, успели… А то ведь…

Но в его голосе была уже и какая-то успокоенность: он держал в своих руках пулемет.

— Успели, хлопци! А как же! — прокричал генерал. — Как же не успеть, если надо!

Новое, буйное чувство овладело им… Самое страшное, что могло теперь с ним случиться, — это смерть здесь, в стрелковой цепи, но какой малостью она выглядела по сравнению с тем, что ему только что стало так понятно: поражения нет, поражения не было. И сознание, что ничего ужасного не существует, пока ты не согласился с ужасным, словно опьянило его…

— Сейчас мы им дадим жару!.. Пусть только сунутся! — прокричал он. — А, хлопци-молодци?! Дадим, а?!

Его адъютант с беспокойством покосился — он не узнавал своего командарма.

— Может, вам не надо здесь, товарищ генерал! — проговорил он хмуро. — Мы тут одни отобьемся…

— Что? Отставить! — крикнул генерал.

В этот же момент немцы впереди за большаком поднялись для броска, и их оказалось неожиданно много, ожил весь кустарник, — должно быть, сумели подобраться. Беспорядочно паля из автоматов, они хлынули к березняку, и их спины оказались открытыми. Горчаков хотел уже крикнуть: «Слушай мою команду!», но удержался.

— Товарищ генерал, командуйте! — крикнул он так громко, точно это генерал оглох, а не он.

И тот даже чуть отклонился.

— Огонь! По противнику огонь! — далеко разнесся твердый голос командарма.

— Бей сволочей! — освобожденно завопил Горчаков.

Пулемет в его напрягшихся руках задрожал, затрясся, выплеснул пламя, и его, нагнувшегося к прицелу, словно бы обдало живым, теплым дыханием. Но он тут же вынужден был прекратить стрельбу…

— Товарищ генерал, вы вторым номером можете?! — криком спросил он.

— Вторым? Отчего же, — прокричал генерал, — могу вторым!

Он придвинулся ближе, взял в обе руки ленту… И Горчаков, с мгновенно исказившимся, исступленно-счастливым, ужасным лицом, выстрелил веером длинную очередь по согнутым спинам, по головам в касках, по прыгающим задницам.

А из березняка навстречу немцам ударили пограничники!

…И спустя короткое время наступила тишина — теперь уже всеобщая. Живые голоса стрелков, справа и слева, стоны, доносившиеся с большака, редкие одиночные выстрелы — все это как бы и не нарушало этой огромной тишины — тишины отбитой атаки. Горчаков разжал пальцы, окостенело державшие пулемет, и длинно вздохнул, выпустил воздух из переполненной груди.