– Вопрос хочу вам задать, на который жду ответа очень откровенного.

Достойный Варга заранее на все согласен.

– Но только совсем-совсем откровенны будьте со мной, примите этот вопрос, будто вы отец мне и вот даете совет родной дочери, которая вступает в свет.

Так прочувствованно было это сказано, так проникновенно, что честный Варга не устоял, вытянул из кармана клетчатый бумажный платок и отер глаза.

Фанни ближе подвинула стул и развернула перед стариком длинный список.

– Взгляните, друг дорогой, – с неизъяснимым очарованием сказала она, кладя ему на плечо прелестную округлую руку, – все это имена мне незнакомые, ни одного человека не знаю. Кого мне тут опасаться и кого держаться? С кем дружить, кому сердца не открывать? Конечно, я об очень трудном одолжении прошу; но вы ведь всех знаете и лучше всех можете меня понять!..

Почтенного Варгу одолел кашель, который он с трудом сдерживал. Опять явился из кармана пестрый бумажный платок – лоб отереть, покрывшийся испариной.

– Как вы изволили сказать? – переспросил он голосом сдавленным, точно обутым в сапоги, не менее тесные, чем у него на ногах.

– Я хочу, чтобы вы просмотрели внесенные сюда имена и не в службу, а в дружбу сказали прямо, откровенно, что вы думаете об этих людях? Какие они, по-вашему, и что о них говорят? С кем стоило бы сойтись, а от кого держаться подальше, по вашему мнению?

Добряк Варга никогда еще не попадал в такой переплет.

Потребуй от него г-жа Карпати на дуэль вызвать пятерых-шестерых из этого списка, или пешком всех их обойти с каким-либо поручением, или, наконец, в кратчайший срок составить полную, исчерпывающую генеалогию каждого, и то это было бы сущим пустяком в сравнении с просимым.

Он, почтительнейший, обходительнейший слуга, кто столь безмерное уважение питает ко всем вышестоящим, кто несчастнейшим из смертных почел бы себя, случись ему помянуть кого-нибудь в разговоре без обычных титулов, то есть венгерских господ – без прибавления: «сиятельный» и «его высокородие», а эрдейских – без: «высокородный» и «его сиятельство», он должен теперь критике их подвергнуть, суд настоящий вершить над множеством велъмож, которые уже тем великую честь оказывают ему, ничтожному человеку, что вообще позволяют по имени себя называть!

В полнейшем отчаянии почтенный Варга полировал штанами сиденье, а пестрым носовым платком – свой блестящий лоб. Привязался этот кашель, а в душе подымалось сильнейшее желание, переставая даже казаться несбыточным, чтобы джинны из «Тысячи и одной ночи» кого-нибудь другого посадили на это место, а его унесли и сунули вон хоть под амбар, где нипочем уж не найдут.

Наконец, когда его смятение и растерянность достигли высшего предела, послышалось ему, будто барыня опять что-то сказала.

– Да, слушаю вас.

– Я молчу, дорогой друг, – ответила Фанни, с улыбкой глядя на честного старика.

И тот почувствовал: хочешь не хочешь, а надо как-то выходить из положения. Взял подвинутый к нему список и поднес было к глазам, потом опять отнес подальше, точно в надежде: а вдруг, пока сидел, читать разучился? Заглянул даже на обратную, чистую сторону – может, в подозрении, что там за каждым именем написаны все нужные ответы симпатическими чернилами.

Заметив его смущение, Фанни поспешила ободрить старика приветливым словом.

– Друг мой! Вы на меня как на дочь смотрите, которой не у кого больше совета спросить в этом незнакомом мире. Не моя вина, если я сама смотрю на вас как на отца. Зачем так добры вы и ласковы были со мной?

Укрепясь духом под действием этих прочувствованных слов, старик кашлянул напоследок решительно, будто раз и навсегда расставаясь со всеми страхами, и произнес твердо:

– Милостивая государыня, по беспредельной доброте своей вы свыше всех заслуг изволите меня отличать, и я неизъяснимо рад и счастлив даже самомалейшее одолжение оказать вам. И хотя неподобнейшее дело для ничтожного такого человека мнение и суждение выносить о столь высоких дамах и господах, кои тут поименованы, все же из любви – простите великодушно! – из почтения к вашей милости…

– Нет, пусть, как вы перед тем сказали, из любви.

– Так точно. Как чувствую, сказал. И у меня тоже дочка была. Тому много лет уже. Столько же годочков ей было, как и вашей милости; не такая красавица, но добрая, очень добрая. Давно померла, еще молодой. И очень любила меня; прощенья прошу, что посмел о бедняжке заговорить.

– Нет, нет, мы о ней еще поговорим. Это ее портрет у вас в комнате над письменным столом?

– Как? Ваша милость столь ко мне благосклонны, что в домике моем скромном изволили побывать?