– Ох и бес ты, Палко. А больше никого?

– Никого? Как это никого? Да всех не перечтешь, голова у меня – не требник. Ужо сами увидите, еще и надоесть успеют.

За разговором этим комнатный гайдук одевал барина, тщательно разглаживая, расправляя на нем каждую складочку.

– Ну, а какого-нибудь необычного гостя, который не очень-то бывал у меня, такого нет?

Палко вытаращился, не зная, что сказать.

– Да есть этот вон, супликант, он тут ни разу еще не бывал.

– Эх ты, простота!

– Да откуда ж мне ведомо, кого еще ждать угодно вашему высокородию! – огрызнулся Пал, в сердцах так насаживая доломан на барина, что за малым руку ему не сломал.

– Я знать хочу, – сказал Карпати веско, – прибыл ли племянник мой Бела, или нет?

Пал перекосился весь при этом имени и бархатную щетку выронил, которой только что приготовился разгладить барину воротник.

– Кто? Вертопрах этот?…

– Но-но! О Карпати не смей непочтительно говорить, запомни у меня!

– Да? – закладывая руки за спину, сказал Пал. – Уж не задумали ли вы мириться? С ним, кто обиду такую нанес вашему благородию?

– А тебе какая печаль?

– О, мне-то никакой, какая еще печаль; вы – важные господа, чего мне, гайдуку паршивому, не в свое дело соваться. Миритесь себе на здоровье. Мне-то что. Обнимайтесь! Хоть поженитесь друг на друге, какое мне дело. Меня-то он, добрая душа, пальцем ведь не тронул, он ваше благородие только оскорбил, – так ежели вашему благородию это нравится, пожалуйста! Сделайте милость.

– Ну-ну, Палко! Бона, разошелся, – попробовал барин Янчи взять шутливый тон. – Скажи лучше, кто еще-то здесь.

– Из челяди – пукканчский приказчик, сыр огромаднейший приволок; потом еще дудайский протопоп, терпеть его не могу.

– Уж будто не все равно ему.

– Ему пускай все равно, да я-то его не выношу.

– Почему ж не выносишь-то, старый ты чудила?

– Да сколько ни вижу его, все о здоровье вашего благородия справляется. На что ему, спрашивается, здоровье ваше сдалось? Не доктор же он.

– Ой, не в духе ты что-то сегодня, Палко. Ну а причт-то весь здесь?

– О-гы-гы-гы-гы, – осклабился Пал, – как же-с. И хор дебреценский с подголосками, и цыганских оркестра целых четыре; сам Бихари [208] пожаловал. Ректор своих семинаристов во дворе уже выстроил; вы не пугайтесь, ваше благородие, ежели громко очень гаркнут, как вас увидят. И фейерверкер на месте, ладит там что-то среди деревьев, сюрприз, говорит, к вечеру готовит. Сено бы только опять не спалил, как прошлый год.

– А комедиантов нет?

– Как же нет, здесь они, а чему я давеча засмеялся-то! Локоди этот опять; впятером они: сам, он героев будет представлять, цирюльный подмастерье, худенький такой, стариков у него играет, а дама пожилая – барышень молоденьких. Уже и сговорились, что будут вечером давать. Пока, значит, господа в зале отобедают, они в прихожей Добози с женой [209] изобразят в двенадцати живых картинах, с бенгальским огнем.

– А почему в прихожей, а не в театре моем?

– Мал он для них.

– Так их же пятеро всего.

– Да, но и гайдуки тоже нарядятся, кто турком, кто мадьяром, – из чулана все подходящее повыгребли уже: платье, оружие. А школяры тем делом былину споют про Добози. Дярфаш сейчас слова сочиняет, а регент – музыку. Ух славно!

Простодушный старик, как ребенок, радовался предстоящей комедии.

Тем временем он уже умыл, побрил и причесал барина, ногти ему постриг, повязал шею косынкой и застегнул его честь по чести.

– Ну, теперь и на люди можно.

– А трубка где моя?

– Тю! Какая еще трубка! Забыли, что в церковь надо прежде сходить, помолиться, кто ж курит до того.

– Верно. Твоя правда. А чего не звонят до сих пор?

– Обождите еще. Сперва попу надо послать сказать, что встали его благородие.

– Да не забыть прибавить: «Хороша колбаса долгая, а проповедь короткая».

– Знаю, – сказал Пал и побежал к священнику, чьей главной слабостью было, собственно, не много-, а скорее уж злоречие: тот единственный раз в году, когда перед ним оказывался барин Янчи, принимался он так его поносить во имя господа, что гостям на весь обед хватало потом горючего материала для шуток.

Случай, однако, избавил на сей раз барина Янчи от этого сомнительного удовольствия: отец благочинный нежданно захворал и не мог отправлять свои обязанности.

– Ничего, протопоп ведь есть! – сказал прибывший с этим прискорбным известием Палко.

– О нем ты мне больше не поминай! – воскликнул в сердцах барин Янчи. – Уж он возьмется – до ужина не кончит. Да еще так расхваливать пойдет во всеуслышанье, со стыда сгоришь. Пусть лучше служит супликант.

Супликант – носивший тогу [210] семинарист – за свои пять лет (не жизни, а обученья) никогда еще не видел стольких господ зараз; легко себе представить испуг бедняги, уведомленного, что через четверть часа ему надо проповедь произнести во спасение этакого множества заблудших душ.