Толкуй как хочешь многократные эти «адье». И насмешка в них над Яношем Карпати, к которому, право же, трудно кого-нибудь приревновать, и намек на дурную славу его хором, не слишком украшающих доброе имя женщины.

Адье, адье. Гляди, кучер, борзую не задави. И не гони очень, пока из Карпатфальвы не выехали: поди знай, где еще какой-нибудь фаворит изволит полуденному отдыху предаваться. Адье!

Поехала.

Янош Карпати все кланяется, поясные поклоны отвешивает посреди двора. Дама в ответ машет длинным зонтиком, приговаривая, наверно: «Давненько то было, давненько; я тогда сущим ребенком была!».

А молодые женщины, избавясь от обузы, подхватили проказливо под руки доброго г-на Яноша и, припевая, приплясывая, потащили с собой вверх по лестнице.

Тот смеется, сияет, радуется вместе с ними, думая: были б ему дочерьми две эти женщины, звали отцом, вот славно бы.

Живое эхо чистосердечного, невинного веселья разносится по древним покоям. Давно уже здешние стены не слыхивали таких звуков.

И в архив они донеслись до старого Варги; потирая руки, принялся он на радостях расхаживать, топтаться по комнате: хоть тут же в пляс. Одно плохо: не с кем поделиться своей радостью. Стряпчий, правда, рядом, но до того ли ему. Дуется, что умываться надо теперь каждый день.

Сент-Ирмаи достигла своей цели.

Недели в карпатфальвском доме оказалось довольно, чтобы совершенно изменить положение Фанни в свете. К той, кого Сент-Ирмаи удостоила своей дружбой, все стали благосклонней. Чванные дамы, кои почитали прежде за великое снисхождение пожаловать на торжества, где эта мещаночка во дворянстве собиралась исполнять роль хозяйки дома – роль, которая из всех подвержена самой пристрастной критике, – теперь стали с меньшим высокомерием думать о предстоящем. Строгие добродетельные матроны, сомневавшиеся, а прилично ли своих юных дочерей везти в Карпатфальву, в этот лабиринт, где какие-то элевсинские мистерии [251] устраиваются, теперь безо всяких опасений заказывали платья у модисток. Присутствие Сент-Ирмаи – вернейшая гарантия пристойности и благонравия; даже дела общества борзятников благодаря этому вступили в новую стадию: корифеи-акционеры получили еще довод в его пользу. Самородки, братья-питухи приготовились при ней разглагольствовать поумнее, а рыцари моды, светские львы – помалкивать с умным видом.

Фанни словно бы выросла нравственно в общем мнении, завоевав дружбу Флоры; даже в домашнем кругу смотрели на нее другими глазами. Пожалуй, и сам г-н Янош только теперь стал понимать, каким владеет сокровищем. В отраженном свете этой дружбы ему самому Фанни показалась во сто крат лучше, краше и милее.

День целый были обе поглощены трудной, большой работой. Не улыбайтесь: работа и впрямь велика и тяжела. Легко мужу сказать: завтра, мол, или через месяц устраиваю прием и сзываю всю округу, кого знаю и кого в глаза не видал. Остальное-то ведь женина забота!

Это ей надо помнить обо всем потребном, чтобы блеск и довольство царили вокруг; ей надобно знать все причуды, прихоти и пожелания тысяч гостей: кто и чем приятно будет поражен, кто и отчего может почувствовать себя задетым или обойденным; кто что любит, а кто кого недолюбливает.

И неудивительно, коли растерялась бы новая хозяйка, не зная, с чего начать. Но под Флориным доглядом все пошло как по маслу. Флора понаторела уже в подобных приготовлениях, все держала в уме и, как подойдет черед, спросит себе с невинным видом: «А не взяться ли теперь вот за это? А нынче с этим покончим, хорошо?» Так что Фанни легко могла подумать, будто сама во всем разбирается, если б не ее чуткое сердце, ощущавшее на каждом шагу нежную помощь подруги. Муж, во всяком случае, пребывал в твердом убеждении, что жена отлична с этими делами управляется, будто век в графском доме жила.

И едва наступит вечер, едва они останутся одни и выдастся время поговорить, сколько мудрых, полезных вещей узнавала Фанни от подруги! Сама-то она помалкивала, сама только в этот изящный, красноречивый ротик смотрела и в еще красноречивей блестевшие глаза, которые учили ее счастью. Служанок о ту пору они отсылали и, сами помогая друг дружке закончить вечерний туалет, весело толковали на свободе о чудных обычаях света.

Достали однажды и тот список, над которым пришлось столько попотеть и помучиться милейшему Варге. Фанни не скрыла, как расхваливал Флору почтенный управитель, с каким воодушевлением говорил о ней, так что она заранее ее себе вообразила – и такой она оказалась на самом деле.

– Ага, вы, значит, критике подвергали гостей, экспертизе.

– И подвергли бы, да порешили с добрым стариком, что он только тех будет аттестовать, кто достоин моей любви. И он, пока добрался до твоего имени, во всех открыл множество добрых качеств, кроме одного: не за что их любить.

Сент-Ирмаи рассмеялась от души.

– Ну так иди, давай обсудим и остальных.

Фанни подсела к ней. Флора обняла ее, приблизив ее красивую головку к своей, и обе склонились над списком – судить свет.

Но прежде вволю посмеялись самой мысли, что вот сознательно, с обдуманным намерением собираются позлословить.

И вправду забава сомнительная.

Да только злословие злословию рознь. Одно дело ложные слухи сеять о ком-либо, подглядывать и разглашать тщательно скрываемые недостатки, чернить и предавать знакомых; это уж никак красивым занятием не назовешь, это злословие низкое. Но другое дело, познавая слабости людские, просвещать невинные, неустойчивые души: наставлять, предостерегать кого-нибудь, неуверенного и легко ранимого, против терний и кремней, змей, ухабов и западней на его пути. Это правильно, хорошо; это злословие высокое (хотя найдутся, кто и нонсенсом назовут такое сочетание).