Уолсингем не заметил стоявшего перед ним человека и ещё некоторое время продолжал писать. Когда тот переступил с ноги на ногу и кашлянул, секретарь королевы окинул его холодным взглядом.

— Полагаю, никто не видел, как вы прибыли сюда, господин Гиффорд.

— Ни одна душа, сэр Фрэнсис. Все полагают, будто я нахожусь в деревне Чартли; перед тем как отправиться сюда, я сказался больным.

Карие глаза Гиффорда избегали взгляда секретаря — он смотрел в стену. У него всегда был бегающий взгляд, а сейчас он особенно нервничал. Впервые он встретился с главой шпионского ведомства Елизаветы, будучи арестован за пропаганду католицизма, и ему так и не удалось избавиться от страха перед Уолсингемом. Гиффорд не отличался храбростью, а убеждения для него по сравнению с природной страстью к интригам были чем-то второстепенным. Он легко пожертвовал своими взглядами ради спасения жизни и поступил на службу к королеве. Он не отличался благородством, но был способным шпионом и давно преодолел угрызения совести, предавая тех, кто доверял ему, будучи в неведении о том, что он переметнулся на сторону врага. Уолсингем выбрал его своим агентом, и Гиффорд понимал: от успеха ловушки, которая готовилась для Марии Стюарт, зависит, получит ли он окончательное прощение или нет.

— Каковы ваши успехи? — спросил Уолсингем.

— Я дал королеве способ передавать письма на волю, — ответил Гиффорд. — Я сговорился с дворецким сэра Эмиаса Паулета, и он согласился провозить бумаги в бочонке с пивом, запас которого в доме, где её содержат, пополняют еженедельно. Я сказал дворецкому, что служу вам и что от его благоразумия зависит его жизнь. Первое письмо было от меня, она получила его две недели назад, и я привёз с собой её ответ.

Уолсингем прочёл поданную записку; она содержала лишь благодарность и просьбу соблюдать осторожность. Мария Стюарт просила связаться с Морганом, её доверенным лицом в Париже, и передать ей его ответ.

— Вы многого добились, — сказал секретарь. — А Морган вам ответил?

— Именно так. — Гиффорд положил на стол пакет. — Я его вскрыл, сэр Фрэнсис, но так, что никто не заметит повреждённой печати.

Уолсингем медленно прочёл письмо. Забыв на минуту о стоящем перед ним соглядатае, он вдруг издал негромкое торжествующее восклицание, а когда поднял глаза на Гиффорда, его тонкие губы всё ещё улыбались.

— Это начало нового заговора, — сказал он. — К Моргану обратился сэр Энтони Бабингтон — он просит указаний, каким образом он может помочь шотландской королеве... у него есть приспешники, такие же твёрдые в вере католики, как и он сам, и они готовы ради её освобождения пожертвовать жизнью. Всё, что ему нужно, — это инструкции. Во имя Господа, он их получит. Я его знаю — он сейчас здесь, в Лондоне! Перешлите это письмо в Чартли, а сами свяжитесь с Бабингтоном. Скажите ему, что вы агент шотландской королевы и узнали о нём в Париже от Моргана. Разузнайте всё, что сможете, и доведите до его сведения, что он должен подробно изложить свой план королеве в письменной форме и ничего не предпринимать, пока он не получит её письменного согласия.

— Положитесь на меня. — Гиффорд поклонился.

— Самое главное — получить одобрение, исходящее от Марии Стюарт, — сказал Уолсингем. — Нам известно, что Бабингтон изменник; схватить его мы сможем всегда. Нам нужна другая добыча — шотландская королева. Убедите Бабингтона не стесняться в средствах, намекните, что убийство королевы Елизаветы — единственный способ спасти Марию Стюарт. Подчеркните это особо. И заставьте его написать ей об этом так, чтобы она согласилась. Запомните, Гиффорд... — Уолсингем бросил на шпиона такой взгляд, что у того задрожали колени. — Если вы провалите это дело, то умрёте за то преступление, в котором вас обвиняли первоначально. Здесь, в моём доме, где вы сейчас находитесь, есть одна комната, где я иногда допрашиваю изменников, и я позабочусь, чтобы вы побывали в этой комнате и вышли из неё только на виселицу. Если вы преуспеете, я вознагражу вас из собственного кармана и представлю королеве.

Гиффорд кивнул. Он был бледен как полотно.

— Я уже говорил вам, сэр Фрэнсис, вы можете на меня положиться. Я исполню ваше приказание, и вы получите и шотландскую королеву, и Бабингтона, клянусь вам.

Однажды вечером в конце марта Елизавета вышла из дворца на Уайтхолле, чтобы поужинать с лордом Бэрли в его доме на Стрэнде. Дворцовый парк был забит придворными, а по берегам Темзы толпы лондонцев ждали появления королевы, которая должна была отправиться на своей барке верх по реке. Ничто было не в силах Воспрепятствовать её желанию показываться народу; Бэрли предостерегал, а Лестер умолял её поберечься, напоминая об угрозе покушения и о судьбе вождя нидерландских протестантов Вильгельма Оранского, убитого испанским агентом в собственном доме. Но королева упорно не желала прятаться. Лондонская чернь любила её, и она не желала превратиться для своих подданных в легенду или появляться перед ними, отгородившись баррикадой из вооружённых охранников, как будто она не владычица, а узница в собственном королевстве.

Елизавета шла по Уайтхоллскому парку под охраной восьми гвардейцев, шагавших впереди и позади неё, два факельщика освещали ей путь; сумерки уже наступили, и освещённая пламенем факелов королева была такой отличной мишенью, что Лестер следовал за ней, не снимая руки с рукояти шпаги. По обеим сторонам дорожки парка плотными рядами стояли придворные и слуги; они встречали проходящую королеву реверансами и поклонами, а она двигалась своей обычной величественной походкой, упорно не желая прибавить шагу. Выстрел из толпы мог покончить с нею в любой момент. С возрастом Лестер стал менее беспечен в том, что касалось собственной безопасности, но Елизавета, которая ненавидела болезни и больше всего боялась умереть в постели, обладала поистине королевским презрением к любой опасности; её мужество было укором для него и многих членов государственного совета, которые после раскрытия заговора Трокмортона ничего не ели, не дав предварительно попробовать специальному слуге, а спать ложились, выставив у дверей опочивален вооружённую охрану. В свете факелов Елизавета казалась обманчиво молодой, она по-прежнему сохраняла грацию движений и девическую осанку. На ней было белое атласное платье, корсаж и юбка которого, расшитые изумрудами и алмазами, ослепительно сверкали, голову обрамлял веерообразный стоячий воротник из накрахмаленных кружев, с плеч ниспадал длинный плащ из зелёного бархата, отороченный белым горностаем. Она улыбалась и махала людям рукой; однажды она, будто почувствовав беспокойство Лестера, оглянулась на него через плечо и улыбнулась. Он был рад, когда она благополучно дошла до сходен и герольды возле барки затрубили в фанфары.

Из толпы за королевой не менее пристально, чем Лестер, наблюдали двое мужчин. Один из них был высок и белокур, с кротким и приятным лицом; второй был бледен, с чёрной как смоль бородой и чёрными глазами фанатика, которые при виде Елизаветы засверкали ненавистью.

— Чего мы ждём, Бабингтон? Почему не ударить сейчас же — или завтра?

То был Роберт Барнуолл — ирландец, отпрыск древнего католического рода, жестоко пострадавшего от карательных экспедиций, подавлявших в его несчастной стране религиозное инакомыслие. Он приехал в Лондон специально для того, чтобы убить королеву, деспотизм которой сделал её в Ирландии самой ненавистной из всех английских государей.

Подобно Бабингтону, Барнуолл был принят ко двору благодаря своей родовитости и был волен находиться там До тех пор, пока у него хватит на это денег. Перед тем как ответить, Бабингтон проводил взглядом удаляющуюся королеву. Он был менее агрессивен, чем Барнуолл, и был в состоянии по достоинству оценить величавый вид Елизаветы и её мужество и признать: не будь она врагом его веры и не лежи на ней вина за смерть столь многих его друзей, он мог бы любить её и служить ей, причём с гордостью. Бабингтон не был ни кровожаден, ни строптив, а понять его почтение к монаршей особе Барнуолл был не в силах. И тем не менее, даже если бы Бабингтон был не католиком, а протестантом, он всё равно не смог бы служить Елизавете, потому что она была врагом женщины, которую он любил с отроческих лет. Он не замечал вокруг себя ни одной женщины, кроме Марии Стюарт, а единственной его целью в жизни была задача освободить шотландскую королеву. То, что единственным средством достижения этой цели было убийство английской королевы, казалось ему неприятным, однако не столь уж важным обстоятельством.