— Чего мы ждём? — злобно прошипел Барнуолл. — Все остальные готовы — Сэвидж поклялся это сделать, я тоже! Во имя Господа, чего мы ждём?!

— Ответа королевы Марии, — вполголоса ответил Бабингтон. — Гиффорд получит его через несколько дней.

— Гиффорд требует убийства, и Гиффорд же требует с ним промедлить. Это ни с чем не сообразно, Бабингтон. Мы должны нанести удар немедленно; чем дольше мы колеблемся, тем больше риск. О нашем замысле уже и так известно слишком многим, если у кого-нибудь развяжется язык, нам всем конец.

— Я не стану ничего предпринимать без согласия королевы, — ответил Бабингтон. — Гиффорд в этом непреклонен, а он к ней ближе, чем мы.

— Она отплывает. — Барнуолл кивнул головой в сторону барки, палубу которой освещали пылающие факелы. Гребцы на минуту встали с мест, дожидаясь, пока фигура в сверкающем белым атласом платье займёт своё место на носу. Толпы народа по обоим берегам реки разразились приветственными кликами. Затем вёсла плавно опустились в воду; снова раздались звуки труб, и ярко раскрашенная и раззолоченная барка отошла от берега и заскользила по воде.

— Молю Бога, чтобы она пошла ко дну вместе с ней, — с горечью в голосе сказал Барнуолл.

— А я молюсь, — пробормотал Энтони Бабингтон, — чтобы когда-нибудь мне довелось увидеть, как на этой барке плывёт на коронацию моя королева.

Они расстались, и Бабингтон направился в своё жилище неподалёку от дворца узнать, нет ли каких-нибудь новых вестей от Гиффорда.

Нау, секретарь Марии Стюарт, покачал головой; он был так взволнован, что ему хотелось упасть перед своей госпожой на колени. Королева Мария, сидевшая за письменным столом, взглянула на него с улыбкой; за последние несколько недель она заметно ожила и, казалось, помолодела на десять лет.

— Ваше величество, умоляю, заклинаю вас — не отвечайте на это письмо!

Королева положила руку на послание Энтони Бабингтона, которое содержало план её освобождения, составленный им во исполнение клятвы, данной столько лет назад в Шеффилде; тогда, напоминал Бабингтон Марии Стюарт, он обещал когда-нибудь оказать ей настоящую услугу.

— Не будьте глупцом, Нау. Уже несколько недель я получаю и отправляю письма, ничего не опасаясь. Этот способ совершенно надёжен. Безусловно, я намерена дать ответ и на это письмо — и меня ничто не остановит!

— Но это не обычная переписка, госпожа, — взмолился Нау. — Писать в Испанию и Францию, поддерживать связь с вашим доверенным лицом — это ваше право; никто не может упрекнуть вас за то, что вы пишете эти письма и жалуетесь в них на условия вашего содержания. Но этот человек предлагает убить Елизавету! Отправив такое письмо, он сделал вас своим сообщником; если вы ответите ему и одобрите его намерения, вас могут обвинить в соучастии в преступлении!

— Только если его раскроют. И не забудьте, я знаю Бабингтона. Ради меня он готов на всё. К чему увёртки, бедный друг мой Нау: до тех пор, пока Елизавета жива, мне не видать свободы, а до тех пор, пока она вешает и четвертует католиков, католики будут покушаться на её жизнь. Бабингтон пишет, что желает получить документ, подтверждающий его полномочия: если я отвечу ему отказом или вовсе не отвечу — он ничего не предпримет, хотя мог бы преуспеть! Нау, Нау, я слишком долго влачила это жалкое существование, чтобы беспокоиться о риске. Я воспользуюсь этой возможностью вернуть себе свободу, как и любой другой, дающей какую-то надежду.

— Ваше величество, такое существование всё же лучше смерти, — проговорил секретарь королевы. — Я знаю что говорю, поскольку много лет жил рядом с вами. И одного слова в этом письме достаточно, чтобы расправиться с вами. «С соперницей-самозванкой должно быть покончено... это трагическое дело исполнят шестеро дворян». Послушайтесь моего совета — отошлите это письмо Елизавете в Лондон!

— Вы шутник, Нау, — отчеканила королева. — Мне это известно, и я вас прощаю. Мне также известно, как верно вы мне служите; нет никакой нужды снова напоминать об этом. Видит Бог, я перед вами в долгу и мне нечем отплатить, кроме благодарности. Я нахожусь в одиночном заключении; если я потеряю надежду и сдамся, меня не нужно будет казнить: я умру сама.

Если вы меня любите, Нау, никогда больше не советуйте мне предать Энтони Бабингтона или любого из моих друзей лишь для того, чтобы спасти свою жизнь. А теперь сядьте, пожалуйста, за ваш стол и запишите мой ответ.

Нау был прав; впервые за всё время своей долгой и бесплодной борьбы с Елизаветой Мария Стюарт ставила на карту свою жизнь. За последние девятнадцать лет из-за неё умерло множество англичан; одних она знала лично, с другими никогда не виделась. Из-за неё они претерпевали ужасные страдания, боролись за то, символом чего она служила, отвергали суетный успех той неизменно удачливой женщины, чьи триумфы лишь ярче оттеняли неудачи и трагедии, наполнявшие её напрасно прожитую жизнь. Чувствовать себя недостойной или задаваться вопросом, стоит ли она тех жертв, которые приносятся ради неё, было не в обычае Марии Стюарт. В эти несколько мгновений, готовясь продиктовать терпеливо ждущему Нау свой ответ, она впервые за много лет вознесла почти искреннюю молитву. Если Бабингтон достигнет цели, бездарно и кроваво прожитая жизнь прошла не зря; Мария Стюарт дала зарок — если она наконец взойдёт на трон Англии, то, царствуя, выкажет то благоразумие и беспристрастность, которые ожидают от неё её сторонники. Если она выиграет, Елизавета умрёт, и Мария не могла притворяться, будто испытывает по этому поводу хотя бы малейшие угрызения совести. Если она проиграет, то разделит участь Бабингтона и его приверженцев, и теперь, когда настал момент окончательного решения, она уже не боялась смерти — она вообще ничего не боялась, кроме нынешней бесконечной пытки заточением и отчаянием.

Она неторопливо заговорила, излагая просьбу сообщить о плане более подробно, особенно о том, окажет ли Испания военную помощь готовящемуся делу, а затем, после небольшой паузы, Мария Стюарт продиктовала роковые слова:

«Когда всё будет готово, пусть те шестеро дворян возьмутся за дело... а вы позаботьтесь, чтобы меня вызволили отсюда, когда их замысел будет осуществлён». А теперь дайте мне это письмо, Нау, и я его подпишу.

— Итак, милорды, наша работа почти завершена. — Уолсингем взглянул на Бэрли, а затем на Лестера. Его лицо, обычно суровое, сияло радостью; даже движения были несколько энергичнее, чем обычно. Он то и дело бросал взгляд на копию письма Марии Стюарт к Бабингтону и был не в состоянии скрыть своего торжества. — «Пусть те шестеро дворян примутся за дело...» Этой фразой она подписала себе смертный приговор.