– Исмаала, – ответил Хусен. Султан даже свистнул от удовольствия.

– Вот это конь! А у нас когда такой будет?

– Будет и у нас когда-нибудь, – ответил Хусен и, сняв с коня седло, направился в дом.

Султан, счастливый оттого, что Хусен остается дома, крутился юлой, не зная, чем угодить брату.

– Хочешь, сварим курдючного сала? – предложил он. – Это еще от того барана, что мы зарезали до твоего отъезда на Терек, половина курдюка осталась. И сушеного мяса есть немножко. Затопить печь? Нани теперь разрешает мне даже дрова рубить.

Малыш щебетал как ласточка. Он из кожи лез, чтобы развеселить понуро сидевшего Хусена.

– Султан, – произнес наконец Хусен, – оставь-ка печь и дрова да сбегай к Эсет. Шепни ей, что я приехал.

– Галушки попросим ее наделать, хорошо, Хусен? Нам же надо к мясу галушки приготовить.

– Ты вот пока сделай то, о чем я тебя прошу, а с галушками что-нибудь придумаем.

– Ладно! – сказал Султан и выбежал из дому.

Вернулся он не скоро. Хусен успел и дрова нарубить, и печь затопить. Не сиделось ему без дела.

Солнце давно скрылось, ушло в землю вместе со столбами, на которые оно опиралось. В доме и на дворе быстро сгущалась тьма. Свет от печки загнал эту тьму в углы, и оттого двор казался совсем темным. Потому-то Хусен и не заметил, когда Кайпа прошла мимо окна.

– Чем ты здесь занимаешься, мой мальчик? – услышал Хусен знакомый голос. Он понял, что мать обращается не к нему, а к Султану.

Увидев огонь в печи, она добавила:

– И печку затопил. Слава богу, хоть ты у меня есть.

– А я, нани? – спросил Хусен, выходя на свет.

– О дяла! Вернулся? – Она крепко обняла сына.

– Разве у тебя один Султан? – улыбаясь, спросил Хусен, – А я? Разве я не твой?

– Мой-то ты мой, да ведь не вижу я тебя. Сколько уж времени ни ты, ни другой твой брат не даете мне спать по ночам.

– Ничего, нани, потерпи еще немного. Скоро закончатся наши дела у Терека. С каждым днем опасность все меньше. Неделя-другая – и все будем дома.

– А Хасан? От него ведь никаких вестей.

– Вернется и он, нани. Смутное сейчас время. Дороги небезопасны. Даже путь из Моздока в Прохладную опасен. А Хасан ведь где-то на краю света.

– Жив ли? – вздохнула Кайпа, опускаясь на нары. – Будь жив, давно бы вернулся. Видно, так мне на роду написано: все напасти на одну голову!

Не зная, как ее успокоить, Хусен сел рядом с матерью, подперев голову руками. Какое-то время оба молчали. Наконец Кайпа покачала головой, глубоко вздохнула и встала.

– Лампу, что ли, зажечь. Не предписал же этот бог сидеть нам, как в пещере, в темноте.

Хусен в душе уже сердился на мать. И чего она все сетует на сыновей? Лошаденка у них хоть и плохонькая, но есть, овец десяток имеют, крыша над головой не протекает, и землю обещали бесплатную… Чего ей еще? Хусен было заговорил об этом вслух, но Кайпа опередила его.

– Когда уезжаешь? – спросила.

– Рано утром.

Мать так и застыла с лампой в руках.

– Так ты бы уж и не приезжал, – сказала наконец она. – И почему это все легло на наши плечи? На войну идти моим сыновьям, кумыков защищать – опять же им, новую власть – тоже…

– Подумай, что ты говоришь, нани! Столько мечтали о свободе, о земле. Так как же нам не защищать новую власть, не охранять ее? Не сидеть же возле печки, когда ей грозит опасность.

– А почему другие сидят? Сын Соси, например? Элмарза с Товмарзой? Да хочешь, я тебе десяток, а то и больше таких назову?

– Я их и сам всех знаю. Это те, кому новая власть – что бельмо в глазу.

– А чего хорошего сделала тебе да твоему Исмаалу эта новая власть? Только и того, что, забыв о доме, вы скитаетесь черт знает где, когда те, другие, сидят дома и, словно муравьи, копошатся в своем хозяйстве. И правду говорят, что добыли быки – съели лошади. Испокон веков так было, так и у нас получается…

Хусен, и без того встревоженный тем, что творится в доме Соси, от этих материнских сетований совсем вышел из себя. Чтобы не сорваться, он вскочил и забегал по комнате. Кайпа, почувствовав неладное, тотчас замолчала, будто кто рукой закрыл ей рот.

Вдруг вбежал Султан. У него был такой вид, словно он нес радостную весть.

– Она говорит, что знает! – выкрикнул он с порога.

Вздрогнув, будто у самого его уха кто-то выстрелил, Хусен повернулся к Султану. Скосив глаза в сторону матери, он приложил палец к губам. Но мальчик не приметил в сумраке его жеста, да хоть бы и приметил, было бы уже поздно.

– Кто говорит? – спросила Кайпа.

– Да один человек, – попытался отвертеться Хусен, но Султан выпалил:

– Эсет!

– О чем она знает?