— Эскулап сообщил мне о твоих травмах — и физической и психологической. Сочувствую.

— Да, придется подлечиться, ничего не попишешь.

— Правильно, здоровье — дело такое, его в магазине не купишь. Как конечности-то?

— Болят дьявольски.

— Ну ничего, пяток дней полежишь, и все пройдет. На балу по поводу окончания трассы мы такой твист выдадим, что небу жарко будет.

Хомяков, вздохнув, проговорил:

— Вряд ли. Состояние у меня такое, что…

— Да что ты, Валерий! Чего ты оробел? Не хочется мне этой процедурой заниматься, да уж ладно. — Удальцов повернулся на своем скрипучем табурете и стал стаскивать валенки.

— Зачем это? — удивился Хомяков.

— Подожди. — Он стащил один валенок, потом другой. Морщась и кряхтя, размотал на правой ноге портянку и поднял ногу. — Видишь? — Пальцы ноги у Аркадия были такие же красновато-синие, как и у Валерия. — А эта, — Удальцов показал на левую ногу, — еще хуже. Черт его знает, тоже не уберег. Только ты Ярошевичу не говори. Снадобье-то я у него взял, говорю, для ребят, мол. И знаешь, помогает. Уже лучше.

Хомяков сидел молча, а Аркадий бережно всовывал ноги в широкие валенки. Закончив эту операцию, он притопнул одной, потом другой ногой и проговорил бодро:

— Пройдет. Неделька, и все. Только мажь их, чертяк, этим снадобьем и теплее обувайся. Но несколько дней, конечно, полежи. Я сказал, чтобы к вам в палатку еще одну электропечь поставили.

Хомяков, не глядя на него, сумрачно проговорил:

— Понимаете, организм, он того, у каждого… по-своему реагирует. Я должен с московским врачом посоветоваться.

Удальцов пристально посмотрел на Валерия. Улыбка его погасла, и, вздохнув, он отчужденно проговорил:

— Московские врачи, они специалисты, конечно, настоящие. Тут спора нет.

— Значит, считаем вопрос согласованным?

— У тебя же бюллетень. Следовательно, птица ты хоть и больная, но вольная.

— Вы зря, между прочим, так, товарищ Удальцов. Дело это такое… И упрощать его нечего.

— Да чего уж проще! Все ясно как божий день.

— А вы что хотите, чтобы я тут концы отдал? — зло выдохнул Хомяков. — Покорно благодарю.

Удальцов развел руками:

— Обмен мнениями можно считать законченным в связи с полным расхождением сторон. Счастливого вояжа в столицу.

— Вернусь, вернусь, не бойтесь, — вяло проговорил Хомяков, вставая.

— Да? Вы меня успокоили. Спасибо.

Валерий не понял, шутит Удальцов или говорит серьезно. Торопливо застегнув фуфайку, он вышел из вагончика.

Когда Валерий уходил к автобусной остановке, Борис и Толя долго смотрели ему вслед. Они понимали, что Хомяков покидает не только бригаду и трассу, а покидает «Химстрой». Это не укладывалось в их сознании. Валерий Хомяков, их вожак, их кумир, драпал с трассы? Нет, это для Бориса и Толи было непостижимо.

Через несколько дней Хомяков расслабленной походкой больного человека пришел в комитет комсомола и положил на стол Зарубина длинную, мелким бисерным почерком написанную справку московской поликлиники. Из нее явствовало, что гражданин Хомяков нуждается в длительном стационарном лечении. Онемение правой конечности в силу производственной травмы, истощение нервной системы, сердечная аритмия и т. д. и т. п.

Зарубин, прочитав справку, долго удивленно смотрел на Валерия.

— Кошмар, — наконец проговорил он.

Валерий тяжко вздохнул:

— Да. Завидного мало.

Во время их разговора в комитет зашел Быстров. Увидев Хомякова, его выставленную вперед забинтованную ногу в галоше, обеспокоенно спросил:

— Хомяков, что с вами стряслось?

— Обморозил на трассе.

— Как же это? И что, очень серьезно?

Зарубин подвинул Быстрову справку. Тот читал долго и тщательно, потом с подчеркнутым удивлением проговорил:

— Страху-то сколько! И как вы до сих пор концы не отдали?

Валерий понял издевку и, покраснев, нервно проговорил:

— Вы, между прочим, зря смеетесь, товарищ Быстров. Над такими вещами не шутят.

— Смеяться, право, не грешно над тем, что кажется смешно. Слышали такое выражение?

И затем, взглянув в упор на Хомякова, раздельно и суховато спросил:

— А как же с трассой? С «Химстроем»?

Зарубин с расстановкой прочел:

…И комиссары в пыльных шлемах

Склонятся молча надо мной. —