Но Глеб Иванович был настроен далеко не шутливо. И вот уже двое ребят мишутинской бригады уведены Ярошевичем в медпункт. Это были события поистине драматические.

— Что? Меня? За что? — вопрошал рослый парень, обращаясь то к врачу, то к бригадиру, когда ему предложили уйти с работы.

— У вас отморожено ухо.

— Велика важность ухо — отойдет.

— Не отойдет, а потерять его можете, — увещевал Ярошевич.

— Ухо-то? Да что вы, доктор, куда оно денется? И потом, говорят, что теперь даже руки-ноги пришивать умеют, а ухо-то, поди, пришьют?

Кто-то съязвил:

— Правильно. Я бы на твоем месте их оба заменил. Не поймешь, то ли на заячьи, то ли еще на чьи-то смахивают.

— Ты на свои посмотри, красавец, — огрызнулся парень и, обращаясь к Ярошевичу, заявил: — Никуда я не пойду. Нашли тоже проблему — ухо.

Ярошевич обратился к Мишутину:

— Товарищ Мишутин, вы-то почему молчите? В передовой бригаде — и такое бескультурье.

— Успокойтесь, доктор. Все будет в порядке. — И негромко бросил парню: — Хватит, Василь! Видишь, доктор сердится! Иди подлечи свой слуховой аппарат. Потом лучше слушать будешь, когда тебе умные советы дают.

Василь уныло побрел к палатке.

Вечером Ярошевич прочел ребятам лекцию, скорее похожую на нотацию. Как надо беречь себя в мороз, что предпринимать. Напустился на них так, что пух и перья летели:

— Энтузиасты? Ударники коммунистического труда? Ни то вы, ни другое. Невежды — вот вы кто. Да, да!

— Это, доктор, вы уж через край хватили, — обозлился Зайкин.

Тогда Ярошевич набросился на него:

— А вы, Зайкин, вообще помалкивайте. Помните, как струхнули, когда попали к нам?

Посыпались вопросы:

— А что с ним было, доктор? Воспаление совести или еще что?

— В траншее на главном корпусе его завалило. Откапывали.

— Смотри, ребята, а мы и не знали. Так, говорите, струхнул наш бригадир?

— В траншее-то я, положим, меньше испугался, чем у них, — пять врачей, столько же сестер, и все на одного. Кто колет, кто смазывает, кто какую-то дрянь нюхать дает. Тут хоть кто не выдержит…

Ребята хохотали.

Ярошевич, однако, оказался стариком подходящим. И хотя человек пятнадцать он временно удалил с трассы, на него не сетовали. Его беседы и привезенные диафильмы давали и пользу, и некоторое развлечение. Да и как-то спокойнее себя чувствуешь, когда топчется среди бригад этот старикан с желтым саквояжем в руке.

Так жила трасса.

Лебяжье жило иначе — беспечно, весело. Уже несколько дней строители не ходили на работу. Все были рады внеочередным выходным, слышались песни, воркованье гитар, в клубе пол стонал от танцев. Не хватало здесь только ребят, уехавших на трассу.

— Как они там? Почему не едут? — спрашивали друг у друга обитатели поселка.

— А что им сюда ехать? Всякой снеди завезено вдоволь. Поди, отсиживаются в теплушках, водочкой балуются, ждут, когда морозы спадут. Не скучают герои трассы, будьте уверены.

И вдруг известие — бригады на трассе, оказывается, работают.

Ребята в Лебяжьем собирались кучками, горячо, запальчиво шумели. Тут было и чувство восторга, и озабоченности, и зависти, и досады.

— Значит, геройствуют?

— На то они и лучшие.

— Все же нос нам утерли.

Чаша терпения переполнилась, когда в поселке появилась Катя Завьялова. Девушкам понадобились кое-какие вещи, и она поехала на центральный склад; заодно заскочила и в Лебяжье. У полуторки собралась большая группа молодежи.

— Откуда и куда, Катя?

— С трассы и обратно.

— Это как же так?

— Да так.

— Объясни толком. Правда, что вы там вкалываете?

— Абсолютно точно.

— Что за надобность такая?

— Вот чудак человек! Иначе затянем. Сроки из-за морозов никто менять не будет.

— Почему же, черт возьми, мы болтаемся?

— Вам нельзя. Вы озябнуть можете.

И Катя, ангельски улыбнувшись собеседникам, небрежно бросила водителю:

— Трогайте. Маршрут обратный — Каменские высоты.

Наутро в комитет комсомола стали приходить ребята. Сначала по одному, потом группами.

— Зарубин, что же это получается?

— Вы о чем?

— Почему не работаем? По каким таким причинам вторую неделю баклуши бьем?

— Морозы-то, видите, какие! Что же тут можно сделать?

— А трасса? Там что, южное солнце греет? Да?

— Трасса — другое дело.

— Почему другое? Какое другое? А главный корпус, может, менее важен? Или, допустим, литейка?

Зарубин рассердился: