Имя Кости Зайкина стало популярным на стройке. Рассказывали, что он в Новороссийске дошел до первого секретаря обкома партии, звонил от него министру и прочее. Одним словом, Костя и сам не знал, сколько у него, оказывается, смелости, находчивости и сметки. Он имел все основания быть довольным. С ним еще издали здоровались бригадиры, начальники участков, даже сам Данилин. Но настроение у Кости было далеко не веселым. Приехав с аэродрома в поселок, он сразу ринулся к своей тумбочке. Здесь лежали аккуратно сложенные газеты и журналы, полученные за время его отсутствия. Торопливо осмотрел стол, заглянул под подушку, перерыл стопку книг около кровати. Но поиски были тщетными. Улучив момент, Костя спросил Зарубина, не было ли писем. Виктор сочувственно посмотрел на приятеля и неохотно ответил:

— Нет, Костя, не было.

Итак, Надя не писала. Если в суматохе, в беготне по новороссийским заводам он немного забылся, с меньшей болью вспоминал их размолвку, то сейчас мысли о ней ожили с новой силой. Костина радость все гасла и гасла, как угасает костер под дождем.

Глава XI. Дела житейские

Лето выдалось мрачное, с частыми холодными дождями. Только в мае и июне солнце побаловало землю ласковым теплом, а потом стало появляться редко, нехотя, ненадолго проглядывая сквозь слезливые тяжелые тучи. Но это не могло сбить того напряженного ритма, который установился на площадке «Химстроя». По-прежнему неугомонно шумел огромный котлован главного корпуса, день и ночь рычали экскаваторы и самосвалы на литейке и кузнечном — там тоже до зимы надо было выйти из земли, поэтому работы велись днем и ночью.

Дождливая погода мало что изменила и в жизни обитателей Лебяжьего. Как всегда, поселок вечерами звенел весельем, песнями, в «Прометее» было тесно от любителей кино и танцев. И ночью так же то тут, то там вспыхивал приглушенный смешок, негромкий говор или томительная песня под гитару. А в шесть утра поселок оживал. Быстро, почти все сразу, бежали купаться. Правда, с озера бежали еще быстрее, наперегонки, чтобы согреться, у многих зуб на зуб не попадал, но все равно назавтра к озеру вновь тянулись вереницы ребят и девчат.

Осень подкрадывалась незаметно. Пожухли, пожелтели травы на откосах шоссе, ветер приносил в Лебяжье горьковато-пряные запахи от сжигаемой стерни и картофельной ботвы на соседних полях. Серело, теряло голубизну приветливое Лебяжье озеро. Свинцовым отливом поблескивали лужи в кюветах и в придорожных ложбинах, ветер все чаще кидался мелкими каплями дождя.

Наиболее заботливые прорабы и десятники уже ладили тепляки на своих участках, напоминали руководителям стройки о подготовке к электроподогреву бетона, жаловались на медленный ход работ по тепловым узлам и магистралям.

Быстрову нездоровилось. Врачи велели несколько дней отлежаться. Он сидел в комнате во временном деревянном здании, громко именуемом гостиницей, что было построено наспех около лесного мысочка, примыкающего к южной окраине строительной площадки. Здесь жили руководители стройки, многочисленные представители, приезжавшие с заводов, из учреждений, проектных институтов.

В дверь постучали. Вошла девушка в стеганой фуфайке и лихо сдвинутом набок берете. Это была Зина — посыльная из управления строительства.

— Просили срочно вручить. — И она подала Алексею аккуратно сложенный листок бумаги.

Записка была от Данилина. Он сообщал, что сегодня из Лебяжьего не приехало на работу много народу, несколько женских бригад не вышли целиком. Хорошо бы поехать туда. И спрашивал: «Вы не сможете?»

Прочтя записку, Алексей сказал девушке:

— Скажи, Зинуша, что я скоро буду.

Через полчаса он уже входил в кабинет Данилина.

— Ну что ж, поехали?

Данилин с сожалением посмотрел на стол, заваленный бумагами и чертежами, и, вздохнув, согласился:

— Да, надо… Поедем.

Они захватили с собой Снегова и вскоре были в Лебяжьем.

Названия улиц, площадей, имена самих палаток свидетельствовали минимум о двух вещах: о любви обитателей поселка к родным местам и о том, что они веселые, неунывающие люди. Улица, идущая по оси поселка к озеру, именовалась «Центральной», параллельно ей шли «Героическая», «Грандиозная», «Сивцев Вражек», «Дерибасовская», «Крещатик» и, наконец, «Невский проспект».

Женская часть поселка не уступала мужской. Здесь улочки меж палатками носили имена Жанны д’Арк, Жорж Санд, Софьи Перовской.

Данилин, читая эти названия, рассмеялся:

— Остроумные, черти!..

Быстров, посмотрев на него, сухо заметил:

— И это — живя в таких условиях…

В рабочее время в Лебяжьем стоит тишина. Пройдут по поселку несколько человек из тех, что работали в ночных сменах, остановятся поболтать уборщицы, да еще невыключенный репродуктор урчит где-то. Вот и все. Однако сегодня в поселке шумно, снуют санитарные автомобили и то там, то тут мелькают халаты медиков. Руководителей стройки встретила пожилая крупная женщина с озабоченным, когда-то, видимо, очень красивым лицом. Это была Медянская, заведующая поликлиникой стройки. Поздоровавшись, она сообщила: