Взвесив все, Данилин вызвал Богдашкина и прямо спросил, потянет ли он материально-техническое снабжение «Химстроя».

Михаил Яковлевич после некоторого раздумья ответил:

— Попытаюсь. Не выйдет — расстанемся.

Данилину ответ понравился, но он, хмурясь, уточнил:

— Идти к нам надо не на авось, а наверняка. Расстаться легко, а вот дело сделать…

В итоге они договорились, и Данилин, едучи в Каменск, забрал Михаила Яковлевича с собой.

Когда Богдашкин рассказал об этой беседе Казакову, тот одобрил его «тактику» и долго, пространно говорил о том, как следует вести себя в условиях «Химстроя». Но говорил витиевато, недомолвками, и многого Богдашкин тогда не понял. «Будь хозяином своего дела», — повторял он слова Петра Сергеевича. Это, конечно, верно. «Не слушай советчиков», — тоже хорошо сказано. «Гляди в оба — зри в три», — остроумно, спору нет. Только как все это понимать в чисто практическом смысле? И, поломав голову над этими загадками, он скоро напрочь забыл их.

Данилин, как оказалось, был человеком вполне во вкусе Богдашкина. Он вводил незыблемое правило: отстаивай свое мнение у начальника строительства, у главного инженера, одним словом, у кого хочешь, но, если решение принято, свои соображения оставь при себе.

Богдашкину вспомнились слова, которые произнес Данилин, когда они ехали на стройку.

— Запомните, Богдашкин, со мной можно спорить, даже ругаться, но… делать. Делать — это главное.

Больше он ничего не добавил. Но Михаил Яковлевич скоро понял, почему состоялся такой разговор. Сроки ввода объектов здесь были невероятно коротки.

Прошел месяц, и к Богдашкину обращались уже как к старожилу «Химстроя». Комсомольская «молния» прославила его на всю стройку как виновника того, что сорвалась установка транспортеров на втором участке. Не без ехидства газета заключала, что, может, дескать, товарищ Богдашкин надеется на то, что бог даст. Зря, между прочим, надеетесь, товарищ Богдашкин, говорилось в конце, спрос-то будет с вас… Без всяких скидок его прорабатывали на всех собраниях, совещаниях, летучках. Богдашкин злился, отчаянно спорил и… делал. А потом жизнь стройки и совсем захватила его. Телефоны звонили поминутно, начснаба спрашивали со всех участков, вызывали все, кто имел хоть мало-мальское отношение к делам стройки. И стоило ему где-то задержаться на час или два, на площадке поднимался несусветный шум, серебристый громкоговоритель, установленный на центральном перекрестке дорог, требовал, чтобы товарищ Богдашкин явился туда-то и к тому-то, позвонил, сообщил, доложил.

Михаил Яковлевич стал ловить себя на мысли, что он, пожалуй, доволен и горд тем, что все шумят на него, все чего-то требуют. Ведь это значит, что без него не могут обойтись. И когда бывал вынужден ответить отказом бригаде или участку, сам переживал это остро и болезненно.

За всей этой суетой Михаил Яковлевич забыл все свои былые страсти, даже ни разу не выбрался на рыбалку, а домой заявлялся лишь ночью.

Однажды после какого-то совещания Казаков задержал его и с насмешкой бросил:

— Ты что-то, старик, отрываться стал. Не советовал бы.

Богдашкин удивленно уставился на Петра Сергеевича, хотел спросить, о чем он толкует, но в кабинет вошли люди. Казаков лишь сказал:

— Подумай, подумай над моими словами.

Богдашкин потом несколько раз звонил Казакову, но застать его на месте не удавалось. А на сердце было неспокойно, хотелось выяснить, чем тот обижен. Вот почему Богдашкин даже обрадовался, когда сегодня услышал в трубке голос Казакова. Тот позвонил сам и пригласил вечером зайти.

— Ну, что стоишь, Михаил Яковлевич, садись, в ногах правды нет. Вижу, как забегался, — сочувственно заметил Казаков.

— Да, если говорить откровенно, устал малость, — со вздохом согласился Богдашкин. Потом, приободрясь, добавил: — Но не жалуюсь, нет-нет.

— Может быть, сегодня сообразим по маленькой? Что-то с нервами неладно, отдохнуть хочется. Как смотришь? Да и разговор есть.

Богдашкин не смог скрыть удивления. «Как это можно, — думал он, — в самый разгар дня?» И поймал себя на мысли, что всего лишь несколько месяцев назад семь-восемь часов работы были для него пределом. В главке задерживались лишь в дни составления годового отчета, но и это считалось событием, за это премировали, отмечали в приказах. Сейчас не хватает не только дня, а и ночи. И Михаил Яковлевич с неодобрением подумал о предложении Казакова: не вовремя затеяли это дело, совсем не вовремя. Он намеревался посидеть с начальниками третьего и четвертого участков, потом есть дела к Данилину. Его же только вечером и можно застать. Богдашкин вздохнул.

— Нет, не могу сегодня.

— Это почему же? — настороженно спросил сидевший до сих пор молча Четверня.

Богдашкин стал было объяснять, но его перебил Казаков:

— Да что ты, старик, совсем зарапортовался? Вечером-то ты можешь собой располагать? Ну, а если что — скажешь, я тебя послал по делам. Вот и все. Ничего не случится. — И ворчливо закончил: — Вот уж, действительно, усердие не по разуму.

Богдашкин насупился и после некоторого молчания со вздохом вяло согласился.

В город они поехали в машине Казакова. Настроение у всех было разным. Богдашкин терзался, что не смог отговориться, Казаков думал о том, как с этим Богдашкиным провести предстоящий щекотливый разговор. Если такого труда стоило вытащить его в ресторан, то годен ли он на то, что предстоит обсудить? Стоит ли вообще затрагивать с ним эту тему? Но без него, к сожалению, обойтись нельзя. Шанс же упускать жаль, очень жаль. И только Четверня был спокоен. Он даже старался расшевелить своих спутников, рассказывая один обветшалый анекдот за другим. Шофер не спеша ехал по центру Москвы. Машина завернула в один из переулков на Петровке и остановилась около ярко освещенного подъезда ресторана.