Закончив, он посмотрел на Быстрова и Снегова.

— Ясна наша точка зрения?

— Вполне, — ответил Быстров.

— А вам, Снегов?

— Мне тоже ясна, но она меня не вдохновляет.

Секретарь ЦК развел руками, рассмеялся. Обратился к Луговому и Быстрову:

— Как видите, я прав. Перестройка будет нелегкая, и начинать ее придется с актива. Но ничего, осилим. И вас, Анатолий, полагаю, тоже сумеем убедить. Мы встретимся с вами еще раз. Надо же нам закончить этот спор.

Прощались у самой двери. Секретарь ЦК, задержав руку Семена Михайловича, спросил:

— Вы-то, Семен Михайлович, согласны? А то, может, старая гвардия думает иначе?

Луговой почувствовал, что вопрос задан не из вежливости. От него ждали ответа, прямого и ясного, и ждали заинтересованно. Семен Михайлович, крепко пожав руку секретаря ЦК, убежденно ответил:

— Старая гвардия думает так же…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Снегов сидел в комнате один, торопливо разбирая бумаги. Вошел Быстров, сел напротив Анатолия, спросил:

— Почему застрял? Сегодня у нас вечер без суматохи?

— Так ведь критику партийного руководства надо учитывать? Надо. Вот и стараюсь. Я хорошо запомнил ваши слова: «„Химстрой“ — это тебе, товарищ Снегов, не обкомовский кабинет. Тут рабочий день не от и до, а круглые сутки».

Быстров улыбнулся.

— Дома бывать тоже надо. Иначе твоя хозяйка протестовать начнет.

— Вы это в точку, — натянуто улыбнулся Снегов. — Надька бастует, и, имейте в виду, если у нас с ней что-нибудь произойдет, виновником будете вы лично.

Сказано это было шутливо, но Быстров насторожился.

— А что, очень обижается?

— Не без этого. Ну да ничего, обойдется.

Анатолий подумал о том, как удачно сложилось, что Быстров зашел сюда и начало разговора произошло само собой. Правда, он собирался встретиться с ним завтра, подготовиться к разговору, но раз так вышло, может, даже к лучшему.

Глядя в сторону, Снегов хрипловато спросил:

— Алексей Федорович, скажите откровенно, вы очень недовольны мной?

Быстров посмотрел на него долго, внимательно, участливо спросил:

— Что случилось, Анатолий? Какая муха тебя опять укусила?

Снегов услышал в голосе Быстрова удивление, тревогу, и ему сделалось еще тяжелее. «Может, зря я это затеял? Может, не надо? Ведь все еще можно изменить. Но нет, отступать, кажется, уже поздно».

— Вы скажите, Алексей Федорович, откровенно скажите.

Быстров ответил не сразу. Прошелся по комнате, взглянул на график хода строительства, сводки соревнования бригад, висевшие на стене.

— Так я бы вопрос вообще не ставил, — сказал он, спокойно, дружелюбно глядя в глаза Снегова. — Работаем мы с молодежью плоховато, это верно, но…

— Вот это я и хотел слышать. Раз плоховато, раз не выходит — надо решать. Я сегодня опять был в ЦК. Попросил освободить. Вы уж извините, что я… ну… не поставил вас в известность раньше. Но ведь мою точку зрения вы знаете.

Быстров, казалось, никак не реагировал на это сообщение. Он сел к столу напротив Анатолия и механически перелистывал какую-то брошюру.

— То, что ты был в ЦК, я знаю. Товарищи звонили.

— Тогда, значит, все в порядке. Все правильно. Раз я оказался таким плохим…

Быстров поднял взгляд на Снегова, укоризненно, с досадой сказал:

— Не надо кокетничать, Анатолий. Ты ведь вроде серьезный парень. Зачем это? — И, выдержав паузу, спросил: — Скажи, это у тебя твердое, продуманное решение? Или обиду переступить не можешь?

— Нет, нет. Какая же обида? На кого мне обижаться? Решил я это в здравом уме и твердой памяти, как говорится. Замену найдете. Свято место пусто не бывает.

— Замену, конечно, найдем, хотя тоже дело нелегкое. Незаменимых людей у нас нет. Только я о тебе думаю, Анатолий. Раскаиваться, жалеть ведь будешь.

Снегов прекрасно знал, что и жалеть будет, и раскаиваться, но, посмотрев на стены тесной комнаты комитета, на стол с дешевенькой, залитой чернилами скатертью, представил себе, что опять день и ночь надо мотаться по бригадам, участкам, общежитиям, опять выслушивать едкие замечания Мишутина и других, претензии, упреки…

— Нет, Алексей Федорович, я решил твердо.

Быстров встал, аккуратно поставил на место стул.

— Поедем по домам, время позднее.

— Но вы же не ответили на мой вопрос.