Быстров, вздохнув, согласился:

— Со временем действительно туго. Не хватает его, ну никак не хватает. Вот целую неделю в ЦК комсомола собираюсь поехать, и все некогда. А надо — позарез.

— Значит, с комсомолией связи не порываешь?

— Стройка-то наша особая, молодежная. Силища собралась. Но и хлопот много. Специфика, как говорится. На днях серьезный конфликт произошел между комсоргом и активом. Обрушились на него ребята за то, что только хозяйственной стороной увлечен. Вот и хотим с главными комсомольскими вожаками посоветоваться.

— У комсомола эта проблема всегда была сложной. Помнишь, как тебя Крутилин измолотил за эти дела?

— Как не помнить.

Луговой вдруг стукнул ладонью по ручке кресла:

— Не сочти, Алеша, за старческую блажь, но имею к тебе просьбу.

— Пожалуйста, Семен Михайлович.

— Когда поедешь в Цекамол, возьми меня с собой, а?

— Пожалуйста. Только вам-то зачем туда, Семен Михайлович?

— Почему да зачем… Эх ты! С этого дома моя судьба начиналась. На Березники оттуда путь держал, сам Косарев путевку вручал.

— Да, да. Ведь вы мне рассказывали. Извините, Семен Михайлович.

— Так не помешаю?

— Конечно, нет. Заявимся к ним как представители трех поколений…

Глава XXI. Старая гвардия думает так же

Пожалуй, никто из троих так не волновался, как Луговой, когда поднимались по лестницам углового серого дома у Ильинских ворот.

Все здесь было и так и не так, как раньше. Свежие, выкрашенные в мягкие, светлые тона стены, чистые, покрытые тонкими дорожками лестницы, современная мебель. По коридорам сновали молодые ребята и девушки, слышалась громкая, задорно-веселая речь.

В приемной секретаря ЦК их попросили немного посидеть. Это было как нельзя кстати. Семену Михайловичу явно требовалось время, чтобы успокоиться.

— Что-то вы, Семен Михайлович, побледнели, — озабоченно сказал Быстров. — Предлагал я вам на лифте подняться. Сядьте вот здесь, у окна.

Луговой вздохнул.

— Понимаешь, Алеша, волнуюсь, опять волнуюсь, пожалуй, не меньше, чем тогда. Здесь, именно здесь я, такой же вот молодой, как Анатолий, сидел и ждал вызова. Вот на этом месте. Кресла-то, конечно, стояли другие, тяжелые, большие, наверное, из какого-нибудь купеческого особняка. Стеснялся я очень, что наследил в комнате, грязь была на московских улицах несусветная. И вещевой мешок не знал куда деть, все перекладывал его с места на место…

Стройная девушка, выйдя из кабинета секретаря ЦК, пригласила:

— Пожалуйста, товарищи. Вас ждут.

Кабинет был большой и светлый, с такой же мебелью, что стояла по коридорам и в приемной. Быстров и Снегов прошли вперед и уже усаживались за длинным столом, Луговой же остановился в нескольких шагах от двери и оглядывал кабинет. Долго задержал взгляд на большом портрете Ленина. Он не помнил точно, но, кажется, это был тот же портрет — Ильич чуть улыбался, просто, по-отечески, с лукавинкой.

Секретарь ЦК, высокий, ладно скроенный парень с густой шевелюрой вьющихся волос, приветливо спросил:

— Что же вы, товарищ, стоите? Проходите, садитесь. — И, обращаясь к Быстрову, спросил: — Ваш профсоюз?

— Нет. Это товарищ Луговой. Бывший парторг завода «Октябрь». С этим домом у Семена Михайловича многое связано.

— Из Заречья, значит?

— Не забыли? — улыбнулся Луговой.

Луговой почти не слышал, о чем шел разговор. Нахлынули воспоминания, и он был весь в их власти. Удивительно осязаемо и ярко вставали перед ним картины, события тех, комсомольских его годов.

— Семен Михайлович, — обратился к нему секретарь ЦК, — значит, вы не в первый раз в этом кабинете? Рассказали бы.

Луговой настороженно посмотрел на секретаря ЦК и, увидев пытливый, приветливый взгляд, чуть смущенно и взволнованно заговорил:

— Два раза пришлось побывать. Теперь вот в третий. Шел сейчас по коридорам, смотрел на ребят, что встречались, и невольно сравнивал. Веселые, красивые и одеты будто по-праздничному. А тогда, помню, сапоги стучали по паркету. Фуфайки да гимнастерки маячили, махорочный дым висел в комнатах.

— Значит, упрекаете? — спросил секретарь ЦК.

— Зачем упрекаю? Радуюсь. Много воды утекло с наших-то комсомольских годов. В тридцатых Березники строить начинали. Так же, как и вы теперь, комсомол тогда шефство над стройкой взял, тысяч пять туда ребят поехало. И нас, тридцать секретарей райкомов, послали. Вызвали сюда, к товарищу Косареву, и превратились мы из комсомольского начальства в бригадиров-строителей. А у меня так сложилось, что пришлось к Косареву еще раз идти. Маленькие братишка и сестренка были на моих руках, родители-то умерли в голодные годы. И одних оставить нельзя, и с собой брать несподручно. Походил я тогда по разным инстанциям и ведомствам. Поговорю с одним — скажет так, иду к другому — советует иначе. В общем, дескать, поезжай, а там видно будет. Но как уехать, малолетки же! Вот и решил пойти прямо к Косареву. Рассказывал ему долго, бестолково, а он ничего, слушал не перебивая, только порой смахивал со лба свою знаменитую густую челку. Потом встал, подошел к окну, — Семен Михайлович показал рукой на широкие окна кабинета, что выходили на площадь. — Стоял там, молчал в задумчивости. Меня тоже позвал. В глаза бросилась серая обшарпанная громада Политехнического музея, выщербленная, с колдобинами площадь, снующие туда и сюда озабоченные, плохо одетые люди, старые трамваи. Помню, показывая на сквер, я спросил: